Филипп Красивый полностью

В начале декабря королевский Совет узнает о булле Unam Sanctam и двенадцати условиях, доставленных кардиналом Жаном Лемуаном. Риторика и претензии Папы совсем не впечатлили короля а вызвали лишь раздражение. Однако он стремился составить аргументированный ответ в соответствии с духом легистов. Для его составления 22 декабря он созвал "совет прелатов и баронов" на 9 февраля в Париже. Не сказав ни слова о булле, ответ короля опроверг пункт за пунктом двенадцать статей от 24 ноября. Что касается судьбы епископов, отправившихся в Рим, то им было разрешено свободно вернуться, и их имущество будет им возвращено. Легаты могли свободно въезжать в королевство, если они не вызывали подозрений. Что касается наделения бенефициями, король утверждал, что он ничего не изменил по сравнению с тем, что было сделано во время правления Людовика Святого. Епископы смогут налагать духовные санкции "в случаях, когда они обладают юрисдикцией в силу обычая или закона". Что касается буллы Ausculta filii, Совет придумал в качестве оправдания неправдоподобную историю: якобы если она и была сожжена, то по ошибке, так как ее посчитали устаревшим документом, адресованным церкви Лаона! Наконец, что касается Лионской церкви, то все произошло из-за недоразумения, потому что архиепископ не принес требуемой присяги. В заключение король заявил, что хочет сохранить хорошие отношения с Римом, а в случае, если Папа не будет удовлетворен его ответом, он предложил обратиться к арбитражу герцогов Бретани и Бургундии.

Документ поражает воображение. Издевался ли Филипп над Папой, или он серьезно был настроен на примирение? Последующие события свидетельствует в пользу первой гипотезы, однако мы не можем полностью исключить определенное желание короля прийти к какому-то примирению или, по крайней мере, выиграть время. Ведь в начале 1303 года Филипп Красивый находился в затруднительном положении. Прошедший год был катастрофическим: брожение в Лангедоке, позор Кортрейка, непопулярность из-за налогового давления и неудачной летней кампании, разгром дворянства, смерть главного советника и лучшего военачальника, удары нанесенные Папой, которому удалось провести свой собор французских прелатов, утвердить свое верховенство и в дополнение к двум мечам возложить на голову короля Дамоклов меч, отлучение от церкви. Итог года представлялся мрачным и побуждал к тому, чтобы занять оборонительную позицию, одновременно готовя язвительный ответ.

Несомненно, человеком 1303 года был Гийом де Ногаре, который находился в центре великого конфликта между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII вплоть до его драматического завершения. Он приобрел сомнительную славу "человека из Ананьи", который возложил руки на Папу Римского. Все это заслуживает серьезной переоценки.

Кто такой Гийом де Ногаре? Представленный одними как проклятая душа Филиппа IV, другими — как потомок катаров, питавших смертельную ненависть к Папе, или как фанатичный теоретик суверенитета королевской власти перед лицом любого внешнего вмешательства, этот человек остается очень малоизвестным. Гораздо более тонкий в своих действиях, чем в своих подстрекательских заявлениях, которые были частью продуманной стратегии, этот аквитанский легист, за карьерой которого мы можем проследить с начала 1290-х годов, характеризуется, прежде всего, своей абсолютной преданностью королю. Ногаре был относительно скромного происхождения и посвящен в рыцари в 1299 году. Он выполнял многочисленные административные функции в качестве представителя центральной власти, всегда находясь в тени Пьера Флота. Прекрасный знаток гражданского права и его тонкостей, он был ценным помощником, его часто посылали с миссиями за границу, что объясняет такие его качества, как гибкость и твердость. Основываясь на римском праве, он отстаивал идею сильного государства, во главе которого стоял суверен с почти абсолютной властью, хозяин королевства, представлявшего собой сообщество интересов, которое он уже называл patrie (отечество). Это подразумевало прекращение любого внешнего вмешательства, светского или духовного. Будучи глубоко религиозным, он также был очень чувствителен к вопросам ортодоксии, и его лангедокское происхождение может отчасти объяснить то рвение, которое он проявлял против любых следов ереси, как будто для того, чтобы стереть любые подозрения в симпатии к катарам. Обвинение Папы в ереси — это одновременно и месть, и доказательство ортодоксальности.