Квартира встречала пустотой и тишиной. Иван снова куда-то исчез, я уже начала привыкать к его непонятным отлучкам и вопросов не задавала. Да и кто я такая, чтобы спрашивать Великого Шерева о его личной жизни. Правда, сомневаюсь, что у него хватает сил еще и на личную жизнь, по моему предвзятому мнению вся личная жизнь Ивана вертелась вокруг одной-единственной вещи – выпивки. Джин был его другом, единственным и самым лучшим, водка – слегка поднадоевшей, но все же родной и по привычке любимой супругой, текила – любовницей, тоже привычной, но все еще привлекательной, мартини – советчиком, а холодное пиво – решением утренних проблем. Нельзя сказать, что я презирала Шерева, несмотря на алкоголизм и скверную привычку комментировать мои действия, Иван оставался величиной недосягаемой для критики.
Впрочем, не о нем сейчас речь. Забравшись с ногами на кровать, я вскрыла конверт. Нельзя сказать, что неожиданное письмо совсем уж не вызывало подозрений, наоборот, в голове вертелись всякие глупости, вроде сибирской язвы, тротила или редкого яда, который быстро и без проблем спровадит меня на тот свет. Но любопытство оказалось сильнее страха.
Внутри лежала газета. Обычная, среднестатистическая газета за тысяча девятьсот девяносто пятый год. Больше всего меня удивила именно дата. Тысяча девятьсот девяносто пятый… это же так давно… В девяносто пятом я была беззаботна и счастлива, выводила редкие прыщи на коже, шлялась с подружками по барам и обсуждала чужие романы. Между две тысяче седьмым и тысяча девятьсот девяносто пятым лежит целая вечность, а сплетни все те же. Женился, напился, развелся, изменил… только имена другие. Скучно.
Та самая заметка, ради которой мне и прислали газету, обнаружилась на третьей странице. Неизвестный доброжелатель любезно нарисовал черный контур вокруг статьи, чтобы я, не приведи Господи, не пропустила. Я и не пропустила.
"Как стало известно из достоверных источников, милая Элиз, первая звезда российских подиумов и счастливая новобрачная – напомним, что не прошло и полугода после свадьбы милой Элиз с неким господином К. – попала в аварию. Спешим уверить всех поклонников небесной красоты, что звезда осталась жива".
Точка. И сделанная от руки приписка "умерла спустя три дня, не приходя в сознание".
И как прикажете это понимать? Какое мне дело до "милой Элиз", умершей в девяносто пятом году? А, ну параллель, конечно, видна, она звезда и я звезда, она умерла и…
Но я не собираюсь умирать.
Сразу вспомнились испорченные туфли, стекло и кровь на ступнях… Глупости. Это очередная пакость от коллег, которым очень завидно. А зависть, как говорил кто-то из великих, – страшное чувство. И я засунула конверт вместе со статьей под матрас. Завтра. Я подумаю над этим завтра.
С малой исторической родины Аронова, капитан Эгинеев уезжал в приподнятом настроении, которое объяснялось весьма просто: Кэнчээри очень рассчитывал, что теперь дело с расследованием пойдет легче. Пускай работает он неофициально, пускай никому больше нет дела ни до Сумочкина, ни до Подберезинской, пускай родная сестра считает это копание в прошлом блажью и профессиональным сдвигом психики, но бросать начатое Кэнчээри не собирался. И не потому, что надеялся добраться до подозреваемого, все-таки капитан Эгинеев был человеком благоразумным и здраво оценивал собственные силы, а потому, что само действие доставляло ему удовольствие. Наверное, сказывались гены предков-охотников…
Но в конечном итоге, красивого расследования не получилось. Во-первых, начальство, словно очнувшись от долгого сна, вспомнило про капитана Эгинеева и нагрузило последнего работой, да так, что свободного времени почти не осталось. Во-вторых, то что осталось, уходило на Верочку, точнее на размен квартиры. И эти каждодневные путешествия по Москве, одинаково захламленные подъезды, одинаково неуютные дворы и одинаково чужие квартиры выматывали куда сильнее работы. Эгинееву по ночам снились текущие трубы, совместные санузлы, застекленные или незастекленные балконы и многое, многое другое.
Редкие свободные минуты, когда Верочка была слишком занята, чтобы куда-либо ехать, уходили на отдых. Нет, Эгинеев честно пытался продолжить расследование, и даже сделал несколько пометок в своем журнале, но дальше пометок дело не шло.
А потом вечером Верочка, вернувшаяся с очередной «закрытой» вечеринки, «порадовала»:
– У твоего Аронова новая девочка.
– Что? – Эгинеев не сразу понял, о чем речь. Ему сильно хотелось спать, но по старой привычке он ждал возвращения Верочки – мало ли что может произойти.
– У Аронова, говорю, новая модель появилась.
– И как?
– Нормально. – Верочка пребывала в замечательном настроении и желала поговорить. – Худющая, бледная как смерть и волосы синие. Этакий гибрид между Мальвиной и вампиршей. Платье отпадное, это да… Представь: верх глухой, но плечи голые, а низ рваный и отделан кружевом… Нет, ну я не понимаю, почему вокруг этих вешалок так бегают. В ней же ничего нет, ну совершенно ничего, обычная тощая баба, а Аронов поработал и, здравствуйте, модель получилась.
