Лехин заедет… Ненавижу Лехина, и Аронова ненавижу, и Ивана тоже. Задолбали все трое. Один вечно всем недоволен, у второго настроение каждые десять минут меняется, третий… третий просто достал уже со своими расспросами. Ладно, я еще понимаю, когда любопытство проявляет девушка, но когда взрослый мужик начинает терзать тебя совершенно непонятными вопросами, вроде: «Что он говорил? Во что был одет? Какие краски использовал?». Да откуда мне знать, какие краски использовал Аронов, если меня к холсту и близко не подпускают?
Я чувствовала, что с этим чертовым портретом что-то не так. Ну скажите, зачем Аронову, занятому человеку, которому порой и поесть-то времени не хватает, вдруг строить из себя великого художника и часами торчать в мастерской. Если он художник, то почему я не видела его картин? Почему никто не видел его картин?
Девчонки в агентстве на мои вопросы о хобби Ник-Ника лишь удивленно пожимали плечами. Всякому и каждому было известно, что у Аронова одно хобби – его работа, а вот насчет живописи… Девчонки охотно и откровенно смеялись. Ник-Ник и живопись. Ник-Ник и кисти. Ник-Ник и лохматые, с сумашедшинкой в глазах непризнанные гении с Арбата. Все это совершенно не укладывалось в голове.
Впрочем, может девушки не хотели отвечать именно на мои вопросы. Я ведь соперница. Даже не так. Я – наглая, гадкая, отвратительная особа, которая своим появлением разрушила уютный мир дружного давным-давно сработавшегося коллектива «л’Этуали». Именно эту мысль они пытались донести до меня, именно поэтому фыркали и пожимали плечами, не давая себе труда задуматься над вопросом, именно поэтому делано и напоказ дружили друг с другом.
Пусть дружат, пусть изо всех сил выталкивают меня из своего неуютного, но очень красивого снаружи мира, пусть стараются, ничего у них не выйдет. Мое пребывание в их мире было определено очередным капризом Аронова, зафиксировано контрактом и оплачено деньгами, которые мне только предстояло отработать.
Зато мне разрешили возвращаться домой самостоятельно. Ну не то, чтобы самостоятельно: Эльвира, дождавшись конца очередного сеанса, вызывала такси, провожала меня к машине, а по прибытии домой я должна была отзвониться, но само путешествие… целые тридцать минут почти свободного времени. Мне не надо было играть роль, которая уж начала меня утомлять, не надо было улыбаться так, как учили, сидеть так, как учили, двигаться и говорить так, как учили. Можно было просто ехать и смотреть в окно…
Конверт пришел по почте, что само по себе было удивительно. Обычно почту доставлял Аронов и только Аронов. Священную тайну моего адреса Ник-Ник не доверял никому, правда, за Шерева поручится не могу, он вообще болтлив не в меру, но факт остается фактом. Мне пришло письмо. Упитанный конверт из желтой бумаги, целомудренно перетянутый розовым шнурочком и украшенный симпатичной открыткой. На открытке-то и стояли мой адрес и имя. Настоящее имя.
Говорить Ник-Нику или нет? Наверное, не стоит, конверт-то предназначается мне, а слушать очередную нотацию – как же, кто-то узнал мой адрес и имя – желания не было.
