– А та, другая, что с ней будет? – Эгинеев помнил круглое лицо, косички и меха, помнил и не понимал, зачем менять подобную красоту на что-то другое.
– Понятия не имею. Может, замуж выйдет, может, в другую компанию уйдет. Девчонки, правда, говорили, что Айша не из тех, кто тихо уйдет в сторону, там даже скандал был, ну то есть не сегодня, а раньше, про него писали. Жалко, там меня не было…
Верочка всегда жалела об упущенных скандалах, она испытывала странное, на взгляд Эгинеева извращенное удовольствие, наблюдая за тем, как люди выясняют отношения.
– Я-то сама с ней не встречалась, но поговаривают, будто эта Айша пьет как лошадь, а как напьется, так отношения выяснять лезет. Все бы отдала, чтобы посмотреть, как эти красавицы между собой разбираться станут…
А на следующее утро Эгинеев впрвые увидел Ее. Он сразу понял, что это – именно она, та самая «новая модель», о которой говорила Верочка, потому что все другие модели были всего-навсего красивы, а эта… эта была неповторима. Уникальна, как Кох-и-Нор, и невообразимо прекрасна…
Синие волосы. Только ядовитая на язык Верочка могла назвать цвет Ее волос синим, на самом же деле в языке не существовало слов, чтобы описать этот легкий и вместе с тем вызывающе откровенный оттенок. Тень воронова крыла, холод январской ночи и горсть сапфиров в ладони… Эгинеев готов был любоваться портретом вечно, он даже купил глупый женский журнал, единственным достоинством которого было Ее лицо на обложке.
Эгинеев влюбился.
В волосы, в печальную улыбку, в желтые кошачьи глаза и маску, которая была неотъемлемой частью этого совершенного лица. Жаль, что на фотографии не видно, из чего она сделана. Эгинееву безумно хотелось прикоснуться, причем именно к маске, узнать, какая она на ощупь: гладкая, как мокрая кожа, или ласково-шершавая, совсем как Верочкины бархатные брючки.
Аккуратно отрезав страницу с фотографией, сам журнал Эгинеев выбросил. Подумал было купить рамочку в переходе метро, но потом решил, что снимок в рамке будет выглядеть двусмысленно, а значит по отделению пойдут гулять дурацкие шутки про чукчу, который втюрился в красивую картинку.
Интересно, как ее зовут?
Моника, Сюзанна, Августа…
Августа. Мысли повернули в другую сторону и Эгинеев, свернув лист в трубочку, чтобы не помялся, на некоторое время забыл о прекрасной незнакомке. Августа – очень необычное имя. И Айша тоже необычное имя. Аронов вообще любит необычные имена, он сам об это сказал. Но возможно ли, что корни этой любви лежат в далеком прошлом? Допустим, Аронов любил Августу, потом они поссорились, и девушка покончила жизнь самоубийством? А дальше что? Верочка в период увлечения психологией как-то прочла целую лекцию про воспоминания, и Эгинеев твердо запомнил, что как бы ты не отбивался от неприятных воспоминаний, они все равно вылезут наружу. Может, у Аронова так же? Он хочет забыть Августу, но по странной прихоти дает своим девушкам очень необычные имена.
Или к черту психологию? И фотографию заодно. Глупость какая, эта любовь с первого взгляда… В его-то возрасте. При его-то скептицизме… Если бы не вчерашний разговор с Верочкой, он бы эту фотографию и не заметил.
Но глаза-то, глаза… Разве у человека могут быть желтые глаза?
Второе послание обнаружилось там же, где и первое – то есть в почтовом ящике. И почему меня это не удивляет? Розовый конверт, наводящий на мысль о признаниях в любви, стишках и сердечках, розовая ленточка и газетная вырезка внутри. На сей раз в статье говорилось о преступлении "совершенном группой лиц по предварительному сговору", лица – надо думать те самые – прилагались в виде черно-белой фотографии. Лица, кстати, совершенно стандартные, обычные пацаны, еще не мужчины, но уже не подростки. Рядом еще одно фото – красивая темнокожая женщина с надменным взглядом королевы. Жертва.
Некая Анна Лютина. Знакомое лицо, до боли знакомое… оно ассоциируется с шубами, апельсиновым соком и драгоценностями. Алые рубины на темном шоколаде. Я вспомнила. Когда-то это лицо украшало все, ну или почти все, рекламные щиты Москвы, а если не лицо, то ноги, бюст или попа – зависело от рекламируемых товаров. Когда-то я завидовала этой смуглокожей девушке с очень русским именем Анна, и мечтала быть похожей на нее. Я покупала крем для загара и часами лежала на крыше, надеясь, что кожа хоть немного потемнеет, мазала лицо темным тональником, вырисовывала «египетские» стрелки и покупала бордовую помаду. Как у нее. В то время все девчонки хотели стать ею. В Москве появились целые стайки мулаток, безвкусно накрашенных и откровенно поддельных.
Ник-Ник говорил, что красота – в индивидуальности, кажется, я начинаю понимать, что он имел в виду.
Анна умерла… Помню, об этом говорили в новостях, и я плакала…
А потом пришли другие, новые богини, которым тоже можно было подражать, и про Анну забыли. Грустно. И еще очень неприятно на душе, будто заглянула в запертую комнату, в которую ни в коем случае нельзя было заглядывать.
