Различные гегелевские понятия, вроде бытия, сущности, действительности, абсолютной идеи и т. д. в перевёрнутой форме отражают всё более глубокий процесс познания, движения к универсальной, всеобъемлющей, «абсолютной идее», которая есть абсолютная истина[334]. С точки зрения диалектического материализма здесь мышление полностью соответствует бытию, как целому иному и многообразному бытию. Но к этому познание лишь стремится в своём историческом развитии, постоянно обогащаясь, проникая всё глубже и глубже и асимметрически двигаясь в этом направлении. Познание есть отражение человеческой природы. Оно не может отразить её во всей её цельности, а лишь идёт к этому в процессе своего исторического развития, исходя из чувственного опыта, снимая его субъективную сторону, в сотрудничестве людей образовывая понятия; абстракции, законы, системы их, научную картину мира и т. д. Этот процесс охватывает объект, но условно, не в целом, не сполна; ухватывает универсальную связь вещей, но частично, неполно, однобоко, приблизительно, вечно двигаясь, однако, ко всё более полному, многостороннему, глубокому, универсальному познанию.
С точки зрения релятивизма[335] наука и философия могут содержать лишь релятивное. Но это — грубая и антидиалектическая постановка вопроса, ибо она абсолютизирует само релятивное. С точки зрения диалектического материализма, с точки зрения объективной диалектики, в самом релятивном есть абсолютное, ибо, как писал Ленин,
«…Отдельное не существует иначе как в той связи, которая ведёт к общему. Общее существует лишь в отдельном, через отдельное»[336].
Но здесь мы хотим остановиться на одном крайне существенном вопросе, а именно на самом понятии релятивного. Оно крайне многозначно. Прежде всего, следует провести границу между релятивным, так сказать, категориального порядка и просто релятивным, как неполным. Возьмём, например, философию Канта. Её исходный пункт — принципиальная разница между нуменальным миром и миром феноменов. Познание движется — и может двигаться — только в рамках феноменального мира: мир «вещей в себе», мир нуменов, трансцендентен, в него перескочить нельзя, он принципиально недоступен. Он есть, но мы, по Канту, ничего о нем не знаем и никогда не будем знать. Какие-то основания есть в мире нуменов, которые выражаются в многоразличии феноменального мира, но что это за основания, какова их природа — всё это принципиально от нас скрыто. Ни частички нуменального мира не может войти в наш опыт и в сферу нашего познания.
А практики? Этого вопроса Кант не решает. Так вот. Здесь мы имеем относительность нашего знания. Но это есть принципиально-категориальная (не в смысле «категорий» Канта) относительность, ибо сама категория «вещей в себе» нам принципиально недоступна, т. е. недоступна во веки веков. Нам доступен лишь мир феноменов, и здесь может быть «процесс знания», т. е. процесс всё более и более полного охвата мышлением, Разумом, мира «вещей для нас». Относительность, релятивность истины с точки зрения диалектического материализма нечто совершенно другое. Здесь, в полную противоположность Канту, речь идёт именно о познании действительного мира, который отнюдь не разгорожен от нас органами наших чувств, а соединён через них с нами. Субъективный коэффициент мы снимаем в процессе мышления. Мы овладеваем (практически-теоретически) реальным, внешним, независимо от нас существующим предметным миром. Но только часть мира и не до конца есть объект нашего овладения: мы практически трансформируем в производстве лишь бесконечно малую часть космоса, составляющую наше «хозяйство»; но и ту часть, которую мы трансформируем, мы используем лишь частично: мы, например, ещё не используем внутриатомной энергии вещества. То же и в области теоретической стороны процесса овладевания: мы многое знаем, но это многое ещё бесконечно мало. Однако, и практическая и теоретическая мощь возрастают и нет никаких пределов и границ этому возрастанию. Здесь, следовательно, относительность, релятивность, нашего познания есть его убывающая неполнота и односторонность — нечто совершенно другое, чем принципиальный релятивизм познания у Канта, его «дурной идеализм», «дурной субъективизм», «дурной релятивизм», если выражаться на гегелевском языке.
