Отсюда вытекает, что вопрос об объективной связи вещей и о том, что объект всегда находится в связи с другим, и только в этой связи и может быть познан, есть совершенно особый вопрос, который не может быть взят за одну скобку с вопросами о релятивности познания в силу тех или иных свойств субъекта. Что касается вопросов этой последней рубрики, то мы видим, что они, в свою очередь, резко распадаются на два больших раздела: во-первых, проблемы релятивизма, связанные с субъективной трактовкой процесса познания, как процесса, где объективный мир или исчезает, или объявляется недоступным, или осуждён на вечное искажение в силу тех или иных свойств субъекта, из которых нельзя выпрыгнуть и которых нельзя отмыслить; во-вторых, элементы релятивизма в их диалектико-материалистической трактовке; когда относительность истины есть её убывающая в процессе познания неполнота, исторически преодолеваемая ущербность, вытекающая не из непознаваемости, а из неполной познанности действительного мира (что касается субъективного и идеологических извращений, что они преодолеваются при определённых условиях познания).
Абсолютное существует и в релятивном. Это лучше всего вскрывается на примере. Вспомним, как в своё время полемизировал А. Богданов, исходя из абсолютного понимания абсолютного и релятивного. Он, между прочим, разбирал положение: «Наполеон умер такого-то числа, такого-то года, на о‑ве Святой Елены» и разбирал его так: что такое смерть? Когда она наступает? Тогда ли, когда перестаёт биться сердце, или тогда, когда отмирают все клетки? Известно, что у так называемых «покойников» ещё растут волосы и ногти; как измерять время? И проч. (мы здесь приводили рассуждения на память и ручаемся только за добросовестную передачу смысла и духа возражения, а не за текст). Таким образом, здесь-де нет устойчивой, абсолютной, прочной истины, не говоря уже о том, что речь идёт лишь об «единичном соотношении». Однако, разберём вопрос. Его нельзя ставить так, как ставит А. Богданов. Его надо поставить так: мы знаем, что a) если считать за смерть прекращение деятельности сердца и такие-то симптомы; b) если счёт времени такой-то, то Наполеон умер тогда-то. И это есть и будет прочной истиной (абсолютной, но частичной) навсегда. Другое дело, что мы не знаем ещё в точности процесса смерти и не владеем ни теоретически, ни практически живым в смысле его создания и т. д. Следовательно, мы не знаем ещё здесь всех связей и отношений. Это — верно. Но это уже другой вопрос. Мы страшно многого не знаем, но мы многое узнаем, и многим овладеваем, и многое из завоёванного останется навсегда, не только «констатация единичного соотношения» типа: «Наполеон умер и т. д.». Правда, целый ряд прочных завоеваний науки будут взяты в другой связи, под другими углами зрения, которые будут вырабатываться в будущем: смешно думать, что и через миллионы лет мышление будет тем же, что и сейчас. Но многое будет жить в науке будущего, как прочное, вечное и абсолютное её приобретение.
Таким образом, само противопоставление абсолютного и относительного является относительным, и нельзя абсолютизировать это противопоставление. И именно потому, что целый ряд вещей мы знаем, знаем прочно, именно поэтому мы реально овладеваем миром, применяя теперь и науку, как рычаг, преобразующий мир практики. Двигаясь к абсолютному через релятивное, в котором есть абсолютное, завоёвывая всё новые и новые опорные пункты и в процессе экстенсивного, и в процессе интенсивного познания, мы овладеваем все большими сферами реального, действительного, вне нас лежащего мира, становясь все более и более действительными властелинами теллурических[339] сил.
<p><strong>Глава ⅩⅩⅩⅡ. О благе</strong></p>В своих замечаниях на Гегелеву «Историю философии» Ленин делает такую запись о философе-киренаике[340] Гегезии:
Гегезий «Смешивает ощущение как принцип теории познания и как принцип этики. Это NB».
