Аристотель с большим напором выдвигал понятие целого, утверждая примат целого над частью и совершенно правильно протестуя против рассмотрения целого, как простой суммы частей. Гегель подхватывает эту аристотелианскую традицию, однако, особенно восторгаясь как раз её идеалистической, специфической стороной, а именно учением Аристотеля об энтелехии.
«Душа есть субстанция, как форма физического органического тела», активное начало, дающее жизнь, «энтелехия». Это учение целиком усвоено Дришем, который для неорганического мира считает принципом закономерности каузальность, а для органического — членение, порядок (Gliederung, Ordnung), энтелехию, как непременное, что делает живое живым, спиритуалистическое начало, жизненную силу, специфику органического вообще. Психоламарксист Франсэ заявляет прямо, что «мы по праву можем видеть причину приспособлений в душевной деятельности растений». В этом, в vis vitalis, в энтелехии, в «душе» организма, как особом целевом духовном начале, имманентно направляющем все развитие организма и вырывающем всё органическое из цепи природной необходимости, и заключается «гвоздь» концепции витализма: остальное, что не связано с этим необходимой логической связью, совсем не специфично для идеалистической точки зрения вообще и для витализма — в частности.
Ибо, например, идея целого. Разве её можно отдавать в монопольное владение идеализма? Да никак нельзя! Ни под каким видом! Именно Маркс подчёркивал, в противоположность рационализму и механическому материализму, идею «целокупности» (der Totalität). Но, в отличие от современных поклонников целокупности, которые все «Totalitäten» валят в одну кучу, Маркс прекрасно видел и понимал, что существуют различные типы «целокупностей», и что общество, например, не есть такое же «существо», как слон («органическая школа», теперь фашистские теоретики типа О. Spaann’а и Ко).
Идея целого выражает объективную действительность, и мы имеем уже случай говорить об этом при рассмотрении вопроса о рассудочном мышлении. Но целое, не будучи ни в коем случае арифметической суммой частей, их механическим объединением, их агрегатом, тем не менее состоит из частей; однако, каждая часть, отъединённая от целого, органического целого, перестаёт быть частью этого целого и обычно умирает. Мы говорим обычно, ибо новейшие завоевания экспериментальной науки показали и доказали, что выделенные из организма части «приживаются» в другом организме (все эксперименты по так называемой «пересадке» органов с поистине чудесными результатами), иногда даже не однородном, или же длительно живут в некоторой искусственной среде (опыты Карреля, Брюхоненко и др.); половой секрет может быть направлен внутрь организма и функционировать, как его часть, «момент»; выведенный из него, совместно с женским, он образует новую целокупность; червей можно разрезать на части, и эти части живут! И т. д. Но, конечно, рука вне связи с телом уже не рука. Итак, идею целого, но в диалектическом её соотношении с идеей части, мы никакому витализму уступать отнюдь не намерены.
Может быть, Gliederung представляет эпохальное открытие витализма? Отнюдь нет. Координация частей организма, морфологическая и функциональная — имеет почтеннейшую давность. Если не говорить о «жидкостях» древних, в новое время уже у Кювье и Жоффруа Сент-Илера мы находим закон корреляции. Кювье брался восстановить скелет ископаемого по кости; Дарвин развил этот закон, не говоря уже о дальнейшем. «Заслуга» витализма — весьма отрицательная «заслуга» — состоит лишь в том, что он координировал эту координацию с энтелехией. как сверхчувственной мистической силой, как имманентной «целью в себе», целевой жизнедеятельностью вне необходимости, что он абсолютно противопоставил координацию частей организма природной необходимости, взяв эту координацию в телеологической связи с «верховным принципом энтелехии».
Может быть, указание на специфичность органического есть заслуга витализма и его, витализма, специфическое отличие?
Опять-таки нет. Гегель чрезвычайно любит эту тему и доказывает на все лады, что в организме физические и химические процессы перестают быть таковыми.
В «Философии Природы» читаем:
