– Так и знал, что это дуэль. Ей-богу, знал, – заявил Лоренс Фицгиббон на углу Орчард-стрит и Оксфорд-стрит, выслушав историю Финеаса до половины. – Понял по твоему голосу, старина. Постараемся ее избежать: негоже допускать такое.
Финеасу было дозволено продолжать, и он наконец закончил свой рассказ.
– Тут уж никак не отвертишься. Никак, полагаю, – было заключение Лоренса.
К этому времени Финеас уже начал думать, что дуэль и правда лучший выход из положения. Да, скверный, но все же выход – и другого он не видел.
– Что до якобы бесчестного обращения с ним, это вздор! – продолжал Лоренс. – Коли барышня на одном женихе поставила крест, то что же, другому к ней и не подойти? Как тогда бедняжкам выходить замуж? Но, понимаешь, никто не хочет верить, что на нем поставлен крест, оттого он и думает, будто ты заступил ему дорогу. Вот что я тебе скажу: быть может, нам удастся провернуть все без огласки, разве только кто-нибудь из вас сглупит и попадет, куда не надо. Если ты недурно стреляешь, меть в правое плечо.
Финеас, хоть и не до конца уверенный в своем искусстве, был, однако, совершенно убежден, что не попадет лорду Чилтерну «куда не надо»: он ни в коем случае не собирался целиться в противника, но счел за лучшее не сообщать об этом Лоренсу Фицгиббону.
Дуэль действительно удалось устроить втайне от всех. Прием в гостиной на Портман-сквер, о котором говорилось в предыдущей главе, состоялся в среду ближе к вечеру. В последующие дни: четверг, пятницу, понедельник и вторник – продолжались бурные дебаты о законопроекте мистера Майлдмэя, а в три часа ночи во вторник прошло голосование. Правительство получило большинство голосов – не с таким перевесом, чтобы особенно торжествовать или ожидать оваций, но все же достаточное, чтобы отправить законопроект на рассмотрение в парламентский комитет. Мистер Добени и мистер Тернбулл снова объединили силы в оппозиции. В четверг Финеас еще был в палате общин, но далее пропустил все интересные события; в клубах его не видели, и никто не знал, где он. Думаю, леди Лора Кеннеди была первой, кто обратил внимание на его отсутствие. Она теперь приходила на Портман-сквер каждое воскресенье днем, пока муж посещал вторую службу в церкви, и там принимала тех, кого называла гостями своего отца. Но поскольку лорд Брентфорд никогда не присутствовал, а гостей приглашала она сама, читатель, вероятно, будет прав, сочтя, что она не слишком строго следовала пожеланиям супруга в отношении воскресных обыкновений. Впрочем, в одном мы можем быть уверены: мистер Кеннеди прекрасно знал, что происходит на Портман-сквер. В чем бы ни была виновна леди Лора, никто не мог упрекнуть ее в том, что она скрывает свои прегрешенья от мужа. Вероятно, были по этому поводу и размолвки между супругами, но в них мы сейчас вникать не станем.
В воскресенье, выпавшее посреди ожесточенных прений о реформе, леди Лора расспрашивала о мистере Финне, но ни от кого не получила ответа. Тогда вспомнили, что нигде не было видно и Лоренса Фицгиббона. Баррингтон Эрл ничего не слышал про Финеаса, но знал, что Фицгиббон виделся с мистером Ратлером, секретарем казначейства и парламентским организатором либеральной партии, рано утром в четверг, и предупредил, что намерен отсутствовать в течение двух дней. Мистер Ратлер пришел в ярость, указывая на важность момента и призывая не отлучаться со службы. Дальнейшее Баррингтон Эрл цитировал дословно. «Путь долга ведет лишь к могиле, старина, – ответствовал Фицгиббон бедняге Ратлеру. – А уж ее-то я не пропущу – как солнце не пропускает восхода». Не прошло и десяти минут после этого рассказа, как Фицгиббон собственной персоной явился в гостиную на Портман-сквер. Леди Лора сразу спросила его о Финеасе.
– Право же, леди Лора, я сам на два дня уезжал из города и ничего не знаю.
– Выходит, мистер Финн был не с вами?
– Со мной? Нет, не со мной. Мне нужно было съездить по делам в Париж. Неужто Финни тоже сбежал? Бедняга Ратлер! Таким манером он к концу сессии окажется в Бедламе.
