– Тогда что же вы имели в виду, тетя?
– Что ты не должна допускать, чтобы твое имя связывали с каким-то авантюристом, который явился с ирландских болот без гроша в кармане!
– Но вы сами приглашали его сюда.
– Да, пока он знал свое место. Больше я этого делать не стану. И настоятельно прошу тебя быть благоразумной.
– Дорогая тетушка, давайте объяснимся откровенно. Я не буду благоразумной, как вы изволите это называть. Если бы мистер Финн завтра сделал мне предложение – и при этом был мне по сердцу, – я бы согласилась, будь он хоть двадцать раз уроженцем болот. И, заметьте, дело не в нежных чувствах! Имей я несчастье полюбить ничтожество, я бы все равно не вышла за него, потому что он – ничтожество. Но мистер Финн отнюдь не таков. Он превосходный человек, и, если бы единственным доводом против него было то, что он сын врача и явился с болот, я нипочем бы ему не отказала. Теперь я призналась вам во всем, что касается мистера Финна, а если вам это не нравится, так вспомните, что добились этого сами.
Леди Болдок на какое-то время лишилась дара речи. Однако приглашения Финеас Финн так и не получил.
Обойденный леди Болдок, Финеас однажды утром получил записку от лорда Брентфорда, которая оказалась для него важнее любых приглашений. К тому времени в парламентском комитете почти закончилось обсуждение билля о реформе, но сам законопроект успел измениться почти до неузнаваемости. По двум-трем положениям, касавшимся перераспределения избирательных округов, предстояли битвы – вероятно, не на жизнь, а на смерть. Некоторые графства предполагалось уменьшить; говорили, будто мистер Добени заявил, что нипочем с этим не согласится, пока его не принудят результаты голосований. Имелся также параграф о передаче части депутатских мандатов от маленьких местечек – боро – городам с большим населением, которые в них очень нуждались. Про него мистер Тернбулл заявил, что положение это в нынешнем виде совершенно пустое и ни по замыслу, ни по существу не может принести никакой пользы, оно включено в законопроект, чтобы обмануть невежд, неспособных распознать, что он бессмыслен, фальшивый пункт, который любой истинный реформатор должен возненавидеть больше, чем прежние невежественные ограничения и иллюзию представительства, создаваемую тори, потому что в последнем случае, по крайней мере, не было лицемерных заигрываний с народом. Эти заявления мистер Тернбулл делал очень громогласно и возмущенно; он много говорил о народных демонстрациях и едва не угрожал парламенту. Настроение в палате общин было таково, что протестов никто не боялся, зато правительство опасалось, что мистер Тернбулл станет помогать мистеру Добени, а тот, в свою очередь, мистеру Тернбуллу. Была середина мая, и кабинет министров, который работал над биллем о реформе всю сессию, начал от него уставать. Более того, даже если удалось бы избежать союза Тернбулла и Добени и принять проклятые положения, закон еще должна была одобрить палата лордов!
– Жаль, что мы не можем проголосовать за наши законопроекты прямо в казначействе и покончить с этим! – заметил Лоренс Фицгиббон.
– Воистину, – отвечал мистер Ратлер. – Меня в жизни так не утомляла сессия, как сейчас. Нипочем бы не согласился повторить, даже если бы мне пообещали пост канцлера казначейства.
В записке лорда Брентфорда к Финеасу Финну было сказано следующее.
Сердце Финеаса едва не выскочило из груди. Не просто удостоиться назначения, но сразу на столь заманчивую должность! Помощник статс-секретаря, верно, получает две тысячи в год. Что скажет теперь мистер Лоу? Однако в следующий момент радость пришлось умерить.
Лоренса Фицгиббона!
