Покинутая гостями, мадам Гослер уселась на диван, по-восточному поджав под себя ноги, небрежно отбросила локоны с лица и положила руки на бедра, слегка касаясь большими пальцами пояса. Так она могла сидеть часами, предаваясь размышлениям и просчитывая, как ей поступить, когда перед ней вставала по-настоящему сложная задача. Мало что в своей жизни она делала без долгих раздумий. Действуя очень смело, мадам Гослер была тем не менее чрезвычайно осмотрительна и часто говорила себе, что именно этому обязана своими успехами. Тем не менее она была всегда недовольна собой, и ей казалось, будто все ее победы ничтожны или того хуже. Да, к ней на ужины собираются герцоги и лорды, а она ходит на ужины к ним, но что с того, если жизнь ее скучна, а часы тянутся бесконечно! Это было правдой. Но что будет, если она поймает в свои сети престарелого аристократа и станет герцогиней – воспользовавшись его слабостью и приведя в невыразимый ужас всех, кто связан с ним узами крови? Станет ли ее жизнь счастливее, а дни – менее томительными? Перспектива жить на итальянских озерах в обществе старика привлекала ее куда меньше, чем самого герцога. Допустим, она добьется успеха и вознесется над миром как герцогиня Омнийская. Но что она обретет?
Мадам Гослер прекрасно понимала, почему леди Гленкора нанесла ей визит, и думала, что по крайней мере будет почетно одержать верх над столь умной женщиной. Пусть леди Гленкора пытается скрыть герцога под своей эгидой – увести его светлость из-под такой надежной защиты уже будет победой. Мысль о соперничестве мадам Гослер радовала. Но какой приз достанется ей? В деньгах она не испытывала недостатка, положение в обществе у нее имелось. Она была вольна, как ветер, и если ей когда-нибудь захочется отправиться на озеро Комо в компании более приятной, чем герцог Омнийский, ничто на свете не сможет ей помешать. Тут по ее лицу скользнула улыбка, но улыбка, исполненная печали: она подумала о том, с кем было бы отрадно созерцать оттенки итальянского неба и чувствовать мягкость итальянского бриза. Притворяться, что ей нравится делить эти радости со стариком, разыгрывать любовные восторги перед дряхлеющим герцогом, который и сам в них, пожалуй, не поверит, – все это едва ли способно доставить удовольствие. Она никогда не знала счастья любви и научилась быть такой, какой была: расчетливой, осторожной, эгоистичной и преуспевающей, как она часто твердила себе сама, – без малейшей помощи или помехи со стороны нежной страсти. Но, быть может, еще оставалось время, чтобы вкусить и страсть, посвятив все свое существо другому без капли себялюбия, если только она сможет найти подходящего спутника? Имелся один человек, который мог бы таковым стать, и им совершенно точно был не герцог Омнийский.
Но – герцогиня Омнийская! Разве успех – не все, что важно в этом мире? Во всяком случае это единственное удовольствие, которое способно длиться и длиться. В сердце мадам Гослер хранилась черная книга, в которой было немало женских имен – тех, кто некогда облил ее презрением, отверг ее авансы, унизил ее. Мадам Гослер часто думала, как было бы приятно открыть эту книгу и отомстить каждому, кто когда-то обошелся с ней дурно. Всепрощение было ей несвойственно. Став герцогиней Омнийской, она, вероятно, нашла бы, как поквитаться с теми, кто вызвал ее гнев. Леди Гленкора всегда была к ней добра, и потому на леди Гленкору она зла не держала. После замужества можно будет предложить ей самую нежную дружбу, если только та согласится. Но коли уж за власть над герцогом нужно сражаться, что ж, так тому и быть. В деле столь важном женщина, разумеется, не ждет от другой женщины ложных сантиментов. Они с леди Гленкорой поняли бы друг друга и, без сомнения, прониклись бы взаимным уважением.
Я сказал, что мадам Гослер сидела, размышляя, как поступить. Нет в мире ничего труднее, чем принять решение. Кто из нас не желал в пору жизненных испытаний вовсе лишиться власти и права выбирать – и пусть некая божественная сила, а за неимением ее какой-нибудь авторитет, да хотя бы, на худой конец, и обычный случай сами определят нашу участь? Бросить жребий и честно следовать его предписанию, однако, никто не решается – даже это нам недоступно, если нет фактической необходимости этому жребию подчиняться. Поэтому мадам Гослер, просидев на диване целый час, пока не затекли поджатые ноги, так и не разрешила своей дилеммы. Когда придет время, пусть ей подскажет инстинкт. На свете не было никого, кто мог дать ей совет, и, даже обращаясь к себе самой, она не могла добиться ответа.
