Два дня спустя герцог явился к ней вновь. Обычно он приходил по четвергам – рано, чтобы не застать никого в гостях. Он уже хорошо знал, что, пока он у мадам Гослер, другим посетителям, скорее всего, откажут. Неизвестно, как леди Гленкоре удалось убедить слугу, что ее надобно пропустить, потому что в доме находится ее дядюшка. Это случилось как раз в четверг. Теперь же герцог приехал в субботу, прислав накануне, скажу я с прискорбием, записку, к которой прилагались ранние фрукты из собственных теплиц или, быть может, с рынка в Ковент-Гардене. Виноград был, пожалуй, и неплох, но записка – весьма безрассудна. Три строки были посвящены плодам, якобы имевшим особую историю, – мол, лозу привезли из садов какой-то виллы, где умерла несправедливо гонимая королева; за этим следовал однострочный постскриптум, в котором говорилось, что герцог намерен заглянуть в гости на следующий день. Не думаю, что его светлость планировал это, когда начинал писать, но ведь дети, желающие непременно заполучить луну с неба, бывают неимоверно упрямы и готовы кричать и плакать всем назло!
Мадам Гослер, разумеется, была дома. Но даже и тогда она еще не знала, что станет делать. Решено было только одно: герцога нужно побудить говорить прямо и тогда попросить время для ответа. Она не станет очертя голову бросаться на приманку, пусть даже таковой является герцогская корона: если есть сомнения, торопиться нельзя.
– Вы так быстро убежали на днях, герцог, не устояв перед обаянием маленького мальчика, – сказала она, смеясь.
– Он очень милый, но я ушел не поэтому, – ответил герцог.
– Тогда почему? Явилась ваша племянница – и вас как ветром сдуло. Она пришла и увела вас с собой за какие-то полминуты.
– Она отвлекла меня от кое-каких размышлений.
– Не стоит погружаться в размышления слишком глубоко, – проговорила мадам Гослер. Она играла с гроздью подаренного винограда, беря по одной-две ягоды с маленькой фарфоровой тарелки на столе, и герцогу казалось, что он никогда не видел женщины, одновременно столь грациозной и столь естественной. – Не желаете ли угоститься вашими собственными дарами? Виноград восхитителен. Печали бедной королевы придают ему особый вкус. – Герцог покачал головой, зная, что его желудку фрукты в неурочное время противопоказаны. – Никогда ни о чем не задумывайтесь, герцог. Уверена, это не приносит пользы. Размышления означают сомнения, а сомнения всегда приводят к ошибкам. Самое безопасное в нашем мире – ничего не делать.
– Полагаю, вы правы.
– Безопаснее не придумаешь. Но если вы недостаточно владеете собой, чтобы предаваться недеянию и оставаться в покое, не подвергая себя опасности, тогда всякий раз прыгайте не глядя. Споткнувшаяся лошадь восстанавливает равновесие, продолжая бежать вперед. Что до осмотрительности, ее я терпеть не могу.
– И все же иногда размышлять приходится. Например, когда не уверен в успехе.
– Просто предполагайте всегда, что успех у вас в кармане. Впрочем, я-то рекомендую не делать ничего вовсе. Недеяние – вот мой идеал в жизни. Недеяние и виноград.
Некоторое время герцог сидел молча, словно бы воспользовавшись советом, по крайней мере так казалось со стороны; он лишь продолжал глядеть на свою луну в небе, время от времени отщипывавшую ягоды. Съела она, вероятно, не больше полудюжины, но ему казалось, что виноград создан для этой женщины: так красиво она им лакомилась. Однако молчать вечно было невозможно.
– Вы раздумывали о поездке на озеро Комо? – спросил он.
– Я ведь сказала вам, что никогда не раздумываю.
– Но я хочу получить ответ на свое предложение.
– Я полагала, что уже дала его.
Мадам Гослер оставила виноград и отвернулась.
– Но просьбу к даме можно повторить дважды.
– О да. Я вам признательна и понимаю, как далеки вы от намерения причинить мне вред. Мне неловко за мою давешнюю горячность, но ответ все равно может быть только один. Есть удовольствия, от которых женщина принуждена отказываться, как бы они ни манили.
– Я думал… – начал герцог и осекся.
– Ваша светлость сказали, что думали…
– Мари, мужчины в моем возрасте не любят, когда им отказывают.
– Какому же мужчине и в каком возрасте понравится, что женщина ему отказывает? Ее сразу ославят жестокой, даже если пожалела лишь собственную душу.
Мадам Гослер повернулась к герцогу и наклонилась вперед – он мог дотронуться до нее, протянув руку. Он так и сделал.
– А вы, Мари, откажете мне, если я попрошу?
– Как я могу ответить, милорд? Есть много мелочей, в которых я непременно бы вам отказала. Есть много великих даров, которые я бы с радостью вам преподнесла.
– А величайший дар из всех?
– Милорд, если у вас есть что мне сказать, вы должны говорить прямо. Я на редкость скверно разгадываю загадки.
– Смогли бы вы жить на озере в Италии со стариком?
Он снова коснулся ее и взял ее руку в свою.
– Нет, милорд, никогда. Равно как и с молодым. Не думаю, что возраст тут важен.
Тогда герцог поднялся на ноги и сделал предложение, как подобает:
– Знайте, Мари, я люблю вас. Бог весть, как случилось, что меня в моем возрасте настигла столь мучительная любовь…
– Мучительная любовь!
