– Меня – нет. Вам я могу сказать это смело, хотя доказывать другим было бы, пожалуй, глупо. Я пошел не за деньгами – хотя я так беден, что для меня они ценнее, чем для многих других в палате общин. Жалованье я принял с большим колебанием, отчасти движимый мыслью, что отказываться из одного лишь страха постыдно. Мистер Майлдмэй и герцог говорили мне, что я заслужу его честно, принося благо своей стране. Я не заслужил, и страна ничего не получила, если только не считать благом для нее то, что мне заткнули рот в палате общин. Но если бы я верил в то, что это благотворно, мне следовало бы молчать без всякого жалованья. Я совершил ошибку, мой друг. Исправить ее полностью в моем возрасте невозможно, но, осознав ее, я должен сделать все, чтобы вернуться на правильный путь.
Рассуждения эти отозвались в душе Финеаса такой горечью, что он не мог не посетовать:
– Дело в том, что человек на службе превращается в раба, и это рабство неприятно.
– Полагаю, в этом вы не вполне правы. Если вы имеете в виду, что, трудясь в одной упряжке с другими людьми, нельзя быть полностью свободным в своих действиях, так то же самое можно сказать о любом ремесле. Останься вы в адвокатуре, вам пришлось бы вести дела в суде в соответствии с пожеланиями поверенных.
– Но, давая советы поверенным, я бы руководствовался собственными умозаключениями.
– Не вижу в вашей работе ничего такого, что должно бы идти против вашей натуры. Вы начали молодым, и это ваша первая карьера. Со мной все иначе. Мне будет очень жаль, если моя откровенность собьет вас с пути. Я сам охотно последовал бы вашему примеру, будь у меня шанс начать все заново.
День, когда мистер Монк в сопровождении Финеаса почтил своим присутствием дом доктора Финна, стал для Киллало великим событием. В Лондоне, возможно, перед епископом благоговеют больше, чем перед министром. В Киллало, где епископа видят в городе каждый день, увенчанный митрой церковный иерарх способен вызывать любовь, но никак не благоговение, в то время как приезд члена правительства, который поселился в доме обычного горожанина, был делом удивительным и внушающим трепет, достойным предметом для пересудов на весь следующий год. Многие в Киллало, особенно среди пожилых дам, сокрушенно и с превеликим недоверием качали головами, когда молодой Финеас Финн впервые стал членом парламента. Постепенно они смягчились, вынужденные признать, что в качестве депутата он достиг поразительных успехов, но промеж себя все-таки смотрели на его будущее с сомнением – до тех пор, пока Финеас не появился в родительском доме рука об руку с настоящим министром. Доказательство это было столь весомым, что даже старая миссис Каллаган, владелица пивоварни, наконец сдалась и принялась расточать комплименты, превознося удачу доктора, который породил столь одаренного во всех отношениях сына. Многие в городе желали лицезреть министра во плоти, присутствовать при его трапезах, наблюдать его походку и выражение лица – и, конечно, припасть к источнику государственной мудрости, который чудом явился среди них благодаря их молодому земляку. Миссис Финн знала, что гостей следует звать с большим разбором, но хозяйка пивоварни наговорила столько хорошего о чудесном черном лебеде семейства Финнов, что добилась своего и удостоилась приглашения на ужин с министром на следующий день после его прибытия.
Приглашены были и миссис Флад Джонс с дочерью. Когда Финеас гостил в Киллало в предыдущий раз, почтенная вдова, как помнит читатель, осталась вместе с Мэри во Фладборо, считая своим долгом уберечь девушку от опасностей неразделенной любви. Но теперь либо ее намерения изменились, либо она больше не боялась такого исхода, потому что обе дамы снова жили в Киллало, и Мэри бывала в доме доктора так же часто, как в прежние времена.
За день или два до явления в маленьком городке бога и полубога между Барбарой Финн и Мэри, которые прогуливались вдоль реки Шаннон, состоялся разговор, в котором многое сделалось ясным для обеих.
– Я убеждена, дорогая Мэри, что он ни с кем не помолвлен, – сказала Барбара Финн.
– А я, дорогая Барбара, убеждена, что мне не важно, помолвлен он или нет, – ответила ее подруга.
– Что это значит, Мэри?
– Именно то, что я говорю. Отчего мне должно быть это интересно? Пять лет назад у меня была сумасбродная мечта, а теперь я бросила витать в облаках. Подумай, сколько мне уже лет!
– Тебе двадцать три. Но при чем здесь это?
– При том, что я теперь слишком взрослая. Мы с мамой прекрасно понимаем друг друга. Раньше она сердилась на него, но теперь эти глупости позади. Я всегда так досадовала! Подумать только, злиться на человека лишь потому… потому… И вымолвить не могу, почему – такое это сумасбродство. Но все в прошлом.
– Ты хочешь сказать, что больше не привязана к нему, Мэри? А помнишь, в чем ты мне клялась? С тех пор и двух лет не прошло!
