С момента прибытия в Киллало наш герой ни разу не оставался наедине с Мэри Флад Джонс – до последнего вечера перед своим отъездом с мистером Монком. Девушка успешно избегала его, хотя они постоянно встречались в обществе других людей, и начинала уже гордиться своей стойкостью и выдержкой. Но победа эта была очень печальна, и, как Мэри себя ни хвалила, радостнее на душе не становилось. Конечно, она больше не собиралась думать о Финеасе, особенно когда тот очевидным образом не думал о ней вовсе. Но сам факт, что его приходилось избегать, заставлял Мэри признавать про себя, что она очень несчастна. Она объявила матери, что может поехать в Киллало без опасений, что лучше увидеться с Финеасом как со старым другом и что сама мысль о необходимости запираться дома из-за его приезда причиняет ей боль. Поэтому мать привезла ее в Киллало, и встреча состоялась, но чувство безопасности оказалось мнимым и улетучилось, как дым. Мэри быстро обнаружила, что страдает, надеется, сама не зная на что, мечтает о неких возможностях и, находясь рядом с Финеасом, непрерывно ощущает, будто ей надобно вести себя как-то по-особенному. Она не могла вновь открыться матери и заявить, что хочет обратно во Фладборо, но знала наверняка, что пребывание в Киллало для нее мучительно.
Что до Финеаса, тот чувствовал, что подруга его юных дней теперь с ним очень холодна. Сам он был в таких расстроенных чувствах из-за Вайолет Эффингем, что очень нуждался в утешении. Он уверился, что надежды больше нет. Вайолет никогда не станет его женой. В ближайшие пять лет, если даже она не выйдет за лорда Чилтерна, другого избранника у нее не появится. В этом наш герой был совершенно убежден и испытывал столь невыносимые страдания, что ему было решительно необходимо женское участие. Знай это Мэри и сочти такую роль для себя приемлемой, думаю, она могла бы добиться, чтобы Финеас оказался у ее ног, не проведя дома и недели. Но она держалась в стороне и ничего не слышала о его печалях. Закономерным результатом стало то, что Финеас теперь был увлечен ею больше, чем когда-либо.
Вечером перед тем, как уехать с мистером Монком в Лимерик, Финеасу удалось побыть наедине с Мэри несколько минут. Очень возможно, что в этом ему помогла Барбара, которая не была вполне честна со своей подругой; сестры в таких обстоятельствах иногда бывают очень вероломны. Тем не менее сама девушка – и в этом я уверен – была совершенно лишена притворства.
– Мэри, – неожиданно обратился к ней Финеас, – мне кажется, ты намеренно избегаешь меня с тех пор, как я вернулся домой. – Она улыбнулась, покраснела, но, замявшись, так и не произнесла ни слова. – Есть ли какая-то причина?
– Я никакой причины не знаю, – ответила она.
– Раньше мы были добрыми друзьями.
– До того, как ты стал большим человеком, Финеас. Теперь все должно быть иначе. Ты знаешь столько людей, и самых разных притом, что, разумеется, я среди них теряюсь.
– Ты, верно, смеешься надо мной, говоря такие вещи.
– Нет-нет, ничего подобного!
– Ничью дружбу во всем мире я не ценю больше, чем твою, – сказал он, немного помолчав. – Я часто думаю об этом, Мэри. Обещай: когда я вернусь из Дублина, между нами все будет как прежде. – Он протянул ей руку, и она не смогла не вложить в нее свою ладошку. – Конечно, людям не запретишь болтать вздор, но я не хочу, чтобы его повторяла ты.
– Я не собиралась болтать вздор, Финеас!
Тут к ним кто-то подошел, и разговор на этом завершился, но голос его по-прежнему звучал у нее в ушах, и Мэри не могла забыть, как он уверял, что ее дружба ему дороже всех прочих.
