Вайолет взглянула ему в лицо и увидела, что глаза его мечут молнии. Большой шрам на лбу словно бы углубился и куда больше прежнего походил на уродливую рану, брови сошлись у переносицы, лицо побагровело, словно от ярости. Если он таков сейчас, в период помолвки, что же будет, когда они станут мужем и женой? В любом случае она не станет его бояться, по крайней мере не сейчас.
– Нет, Освальд, – сказала она, – если ты решишь жить в праздности, уважать тебя я не буду. Думаю, лучше мне сказать об этом начистоту.
– Куда лучше.
– Как я могу уважать того, чья жизнь будет… будет…
– Будет какой? – оглушительно рявкнул он.
– Освальд, ты очень груб со мной.
– Что ты хотела сказать про мою жизнь?
Вайолет снова решила не поддаваться страху.
– Такая жизнь будет постыдной, – проговорила она.
– Стыдиться тебе не придется. Я не желаю навлекать позор на ту, кого так сильно любил. После того, что ты сказала, Вайолет, нам лучше расстаться.
Она была горда и настроена по-прежнему решительно – и они расстались. Вайолет сама велела жениху уходить, хотя сердце ее едва не разрывалось. Она казнила себя за жестокость и все-таки не желала взять свои слова обратно: по ее мнению, он ошибался, и она полагала своим долгом и своим правом сообщить ему об этом. Тем не менее терять возлюбленного Вайолет не хотела и по-прежнему намеревалась за него выйти, даже если он будет предаваться безделью. Такова была ее природа: она никого не впускала в свое сердце, пока не решилась наконец подарить его избраннику целиком и полностью. Полагаю, еще за день до этого она могла предпочесть ему другого. Вайолет не позволила любви себя поработить – но взяла ее в услужение. Теперь, однако, становилось ясно, что избавиться от такой служанки непросто, даже если потребности в ней больше нет. Вайолет с видом весьма самоуверенным согласилась разойтись с лордом Чилтерном и величаво удалилась прочь, но стоило ей остаться одной, как ее обуяло отчаяние. Ведь она заявила жениху, что его жизнь постыдна! Разумеется, ни один мужчина таких слов не потерпит; если бы лорд Чилтерн снес это молча, он не был бы достоин ее любви.
Вайолет сама поведала о случившемся леди Лоре и лорду Брентфорду, а также леди Болдок. Последняя, конечно, торжествовала – и Вайолет мстила ей, уверяя, что до конца своих дней будет сожалеть о разрыве со столь достойным джентльменом.
– Тогда зачем ты с ним рассталась, милочка? – вопрошала тетка.
– Потому что поняла: я для него недостаточно хороша, – заявляла Вайолет.
Быть может, леди Болдок была не слишком далека от истины, когда уверяла, что таких страданий не претерпевала от племянницы ни одна тетушка на свете.
Лорд Брентфорд хлопотал, кипятился и, как водится, делал только хуже. Он поссорился с сыном, затем помирился, затем поссорился вновь, клянясь и божась, что во всем виноваты упрямство и дурной характер лорда Чилтерна. В последнее время, однако, благодаря влиянию леди Лоры, отец и сын опять наладили отношения, и граф мужественно старался в присутствии отпрыска удерживаться от резких слов и косых взглядов. «Они помирятся, – сказала леди Лора, – если мы с вами не будем пытаться их к этому подтолкнуть. Если станем вмешиваться, они не сойдутся никогда». Граф признал ее правоту и старался быть паинькой, но труд этот требовал неимоверных усилий. Чего ему стоило не осуждать сына, когда тот ежедневно изрекал вещи, которые привели бы в ужас любого отца – по крайней мере такого, как лорд Брентфорд! Доходило до того, что лорд Чилтерн вслух сомневался в мудрости палаты лордов, а однажды заявил даже, что премьер-министру, видно, легче работать, когда у него в правительстве сидят три-четыре старых мямли, ведь любой непременно таковыми обзаводится. Отец в ответ пытался увещевать сына мягко и даже сводить все к шуткам, ведь иметь Вайолет Эффингем своей невесткой было самым заветным его желанием. Но даже памятуя об этом, он находил, что не бранить сына – задача поистине титаническая.
Леди Лора говорила о случившемся с Вайолет, и та неизменно утверждала, что надежды на примирение нет.
– Правда в том, – сказала она утром в день приема у миссис Грешем, – что мы нравимся друг другу и даже, если угодно, друг друга любим, но совершенно не подходим для того, чтобы быть мужем и женой.
– Отчего же не подходите?
– Мы слишком похожи. Оба чересчур вспыльчивы, упрямы и властны.
– Ты, как женщина, должна уступить, – сказала леди Лора.
– Но мы не всегда делаем то, что должны.
– Понимаю, что не мое дело давать советы, учитывая, куда я завела саму себя.
– Не говори так, дорогая. Или наоборот, говори, ведь мы обе, как ты выражаешься, себя завели – в такие дебри, что нам, кажется, придется поселиться вместе и обсуждать это до конца своих дней. Но, полагаю, разница в том, что тебе – в отличие от меня – не в чем себя винить.
– Не могу согласиться. Не думаю, что я дурно вела себя по отношению к мистеру Кеннеди после замужества; но мое прегрешение перед ним – и прегрешение тяжкое – состоит в том, что я вообще согласилась выйти за него замуж.
– И он отомстил тебе.
