С утра стояла жара, и Финеас взял кэб: к такой леди, как мадам Гослер, не стоило являться взмыленным и пыльным после прогулки по городским улицам, даже если цель визита заключалась лишь в прощании. Коль скоро он озаботился своими ботинками и перчатками, надобно было оставаться последовательным. Мадам Гослер, дама чрезвычайно привлекательная, не жалела усилий, чтобы подчеркнуть свои природные достоинства и предстать в лучшем свете перед теми, кого одаривала улыбкой; тому, кто удостаивался улыбки так часто, как Финеас, полагалось проявить ответное внимание. Он чувствовал, кроме того, что в этом визите есть нечто особенное, недаром о нем условились заранее и с тем, чтобы Финеас сообщил о своих планах на будущее. Полагаю, он поступил весьма мудро, укрепив дух чтением письма от нашей милой Мэри, прежде чем осмелился переступить порог особняка на Парк-лейн.
Да, мадам Гослер была дома. Дверь открыла ее личная горничная, которая с улыбкой объяснила, что остальные слуги ушли в церковь. Финеас наведывался сюда достаточно часто, чтобы быть на дружеской ноге, и теперь пошутил о том, что, возможно, не стоило приходить во время церковной службы.
– Мадам не откажет вам, как я подумаю, – сказала девушка, которая была немкой.
– Она теперь одна? – спросил Финеас.
– Одна? Конечно, одна. Кто может здесь быть в такой час?
Он проследовал в гостиную, однако хозяйки там не обнаружил.
– Госпожа спустится тотчас, – объяснила горничная. – Я скажу ей, кто пришел, и она выйдет.
Гостиная была очень красива. Не будет преувеличением утверждать, что в Лондоне едва ли нашлась бы комната очаровательнее. Она выходила окнами на небольшой частный сад, свежий и яркий настолько, насколько деньги позволяли добиться вопреки лондонскому смогу; дальше, за садом, открывался вид на обширный парк. Цветы и зелень снаружи и внутри были расположены так, что сама комната напоминала садовую беседку. Все в этой беседке было роскошным и причудливым, но ровно настолько, чтобы причудливость не раздражала, а роскошь не казалась вульгарной. Диваны и кресла, явно недешевые, определенно предназначались для сидения и были в этом качестве весьма удобны. Имелись книги для чтения и все необходимое, чтобы читать с комфортом. По стенам висело несколько шедевров английской живописи, которые, отражаясь в зеркалах, были видны во всех ракурсах. Там и сям располагались прелестные безделушки, наверняка чрезвычайно ценные, но выбранные не за цену, а за изящество.
Финеас уже достаточно постиг жизнь, чтобы понимать: женщина, обставившая эту комнату, обладает талантом украшать все, к чему прикасается. Каково было бы проводить свои дни с подобной спутницей, полновластно распоряжаясь ее средствами? Чего оставалось бы желать тогда? В чем он мог бы нуждаться? Лишь в одном – в самоуважении, которое потерял бы, предав девушку, с такой нежностью и доверием ожидавшую его дома, в Ирландии.
Через несколько минут мадам Гослер вышла к Финеасу, и тот невольно отметил про себя, что одета она нарядно, что волосы ее струятся мягко, уложенные с большим тщанием, и что она употребила все свое искусство в стремлении порадовать взор гостя. Наш герой почти готов был забыть о цели своего визита и умолять, чтобы эти прелести были вручены ему навечно. Он не знал, кто в последнее время обивал порог дома на Парк-лейн с той же целью, но, возможно, сокровище показалось бы еще притягательнее, будь ему известно, что почтенный герцог воспылал страстью и готов был положить к ногам дамы свою корону. Кто знает? Я склонен думать, что, знай наш герой об отвергнутом хозяйкой титуле, он ценил бы ее благосклонность сильнее.
– Мне так жаль, что я заставила вас ждать, – сказала она, подавая ему руку. – Вы говорили, что придете, а я оказалась не готова. Право, я глупа, как гусыня.
– Нет-нет! Вы – райская птица, что милостиво слетела ко мне в тот час, когда прочие не желают и показываться на глаза.
– Чувствуете ли вы себя скверным мальчишкой, приходя сюда в воскресное утро?
– А вы – скверной девчонкой?
– Да, немного. Полагаю, мне не хотелось бы, чтобы о моих визитерах в это время дня – хуже того, единственном визитере! – стало всем известно. Но чувствовать себя скверной девчонкой так увлекательно! В этом есть что-то богемное, что-то от пикника – не вполне острота подлинной греховности, но возможность вообразить, будто стоишь на грани, за которой волшебная область, где спадают путы условностей, а мужчины и женщины говорят и делают, что пожелают.
– Балансировать на грани весьма приятно, – сказал Финеас.
– В том-то и дело. Разумеется, приличия, нравственность, благопристойность – все, что существует на потребу публики, – это очень мило. Мы их понимаем и принимаем – насколько нам по силам. Я, по крайней мере, поступаю именно так.
– А я – разве нет, мадам Гослер?
