– У такого человека, как мистер Финн, есть своя жизнь, которой он должен распоряжаться – по возможности разумно, не забывая о работе, удовольствии, долге, честолюбии и всем прочем. Если сердце его достаточно нежно, ему надобно найти среди этих интересов место и для любви. Но безрассуден тот, кто позволит ей занять главенствующее положение: это будет значить лишь, что разуму его недостает равновесия, и оттого он стал одержим одним-единственным желанием. Даже для женщины такая страсть – признак слабости.
– Но тогда, выходит, и ты слаба, Лора.
– Пусть так, но разве его в том вина? Если я верно понимаю, он из тех, кто будет постоянен, как солнце, когда сочтет, что это необходимо.
– Ты хочешь сказать, что будущей миссис Финн ничего не угрожает?
– Именно так. И что тебе или мне, если бы кто-то из нас решился взять его фамилию, ничто не угрожало бы также. Но мы предпочли отказаться.
– И сколько еще будет таких, как мы, хотела бы я знать?
– Ты несправедлива и недобра, Вайолет. Настолько несправедлива и недобра, что мне теперь ясно: он затронул лишь твое самолюбие, но не сердце. Что, по твоему мнению, он должен был делать, когда я сказала ему, что помолвлена?
– Полагаю, мистер Кеннеди не согласился бы поехать с ним в Бланкенберг.
– Вайолет!
– Ведь, кажется, принято поступать именно так. Впрочем, даже это ничего не решает окончательно, верно?
Тут кто-то к ним подошел, и разговор оборвался.
Финеас Финн покидал дом мистера Грешема, уже твердо решив, как поступит: наутро он сообщит лорду Кантрипу, что должен отказаться от своего поста, и далее последует его указаниям – уйти в отставку немедленно или дождаться второго чтения законопроекта.
– Дорогой мой Финн, могу лишь заверить вас, что глубоко опечален, – сказал лорд Кантрип.
– Я тоже. Жаль покидать должность, которая нравится и которая, в сущности, мне нужна. Жаль и потому, что труд здесь доставлял мне истинное удовольствие, а более всего – жаль покидать вас. Но я уверен в правоте мистера Монка и не могу его не поддержать.
– Хотел бы я, чтобы мистер Монк оказался где-нибудь в Бате.
Финеасу оставалось только усмехнуться, пожать плечами и сказать, что, даже окажись мистер Монк в Бате, это, вероятно, не изменило бы ничего. Когда наш герой подал прошение об отставке, лорд Кантрип попросил отозвать его на несколько дней и сказал, что поговорит с мистером Грешемом. Прения по второму чтению законопроекта состоятся не ранее чем через неделю, и отставка будет вполне своевременной, если случится до того, как Финеас выступит с речью или проголосует против позиции правительства. Покуда же помощник статс-секретаря вернулся в свой кабинет и постарался употребить свои силы на пользу любимых колоний.
Разговор с лордом Кантрипом состоялся в пятницу, а в воскресенье, после позднего завтрака – затянувшегося, пока Финеас изучал статистику по вопросу об арендаторах, готовил речь и пытался предугадать будущее, которое эта речь была призвана изменить, – он вышел из комнат и направился на Парк-лейн. Между ним и мадам Гослер имелось нечто вроде уговора, что в это воскресное утро он нанесет ей визит и поведает о своем окончательном решении касательно отставки. «Я просто зайду попрощаться, – говорил себе Финеас, – ведь едва ли я увижусь с ней вновь». И все же, снимая домашний халат и одеваясь для выхода, наш герой задержался перед зеркалом, проверяя, свежи ли перчатки и начищены ли ботинки, и, думаю, уделил своей внешности больше внимания, чем следовало бы, намеревайся он и впрямь лишь попрощаться со знакомой дамой. Возможно, частично осознавая это, Финеас, прежде чем покинуть дом, позаботился о противоядии. Вернувшись в гостиную, он вынул из небольшого бюро уже знакомое читателю письмо от Мэри и перечитал его с величайшим вниманием. «Она – лучшая из всех», – мысленно заключил он, снова складывая письмо и убирая его обратно в ящик. Я не вполне уверен, однако, что молодому человеку на пользу иметь неких «всех», из которых можно выбирать лучшую, ведь в подобных обстоятельствах он, того и гляди, начнет менять мнение дюжину раз на дню: качества, которые кажутся неотразимо привлекательными перед ужином, зачастую теряют изрядную долю очарования по мере приближения полуночи.
