Миссис Финн, по всей видимости, сумела деликатно донести решение Финеаса до миссис Флад Джонс, потому что больше ему о совместном хозяйстве ничего не говорили. Тем не менее по тому, как упомянутая леди с ним держалась, нашему герою было ясно: будущая теща считает, будто он поступает с ее дочерью очень дурно. Но что с того? Никто здесь не знал историю мадам Гослер – и, конечно, никто не должен был узнать. Никто никогда не услышит, как достойно он повел себя в отношении своей милой Мэри.
Сама Мэри, впрочем, знала – Финеас поведал ей перед тем, как уехать в Дублин. Влюбленные позволили себе – или же им позволили старшие – насладиться одной неделей чистейшего счастья, и за эту неделю Финеас, кажется, рассказал невесте все – во всяком случае, столько, сколько было возможно, чтобы изложенное не казалось хвастовством. Как же мужчине удержаться от подобных историй, когда рядом, об руку с ним девушка, которая делится всеми мелкими подробностями своей жизни, прося взамен лишь откровенности? И такими драгоценными она считает его секреты, с таким благоговением к ним относится, что ее верность кажется ему незыблемой, будто она – богиня, воплотившая в себе честность и прямодушие. А искушение открыть сердце так велико! За все, что он рассказывает, она любит его лишь горячее и беззаветнее. Мужчина стремится покорить деву, не знавшую любви, и счастлив, зная или по крайней мере веря, что покорил ее, но для женщины каждая бывшая соперница – еще одна жертва под колесами ее триумфальной колесницы. «Все эти женщины были ему дороги, и в каждой он находил что-то особенное, но теперь он пришел ко мне, а значит, я ему милее, чем они все» – так Мэри привыкла думать о Лоре, и о Вайолет, и о мадам Гослер: у всех них были свои достоинства, но никем ее возлюбленный не был так очарован, как ею, прильнувшей к его груди. И я полагаю, что она была права в своей вере. Финеас никогда в жизни не был так счастлив, как во время чудесных вечерних прогулок вдоль берегов озера Лох-Дерг тем летом.
– Я никогда не стану торопить тебя – никогда, – сказала она перед его отъездом. – Мне достаточно, чтобы ты писал мне.
– Но мне этого будет недостаточно, Мэри.
– Тогда тебе придется приезжать и навещать меня. Ах, какие счастливые, счастливые дни это будут! Но, конечно, мы не сможем пожениться в ближайшие двадцать лет.
– Скорее уж сорок.
– Как тебе угодно. Ты знаешь, что я имею в виду. И, Финеас, я должна сказать тебе одну вещь, хотя мне грустно думать об этом и будет грустно говорить.
– Я не позволю тебе грустить в наш последний вечер, Мэри.
– Но я должна это сказать. Я начинаю понимать, от чего ты ради меня отказался.
– Я ни от чего не отказывался.
– Если бы меня не было в Киллало, когда приезжал мистер Монк, и если бы мы не… не… О боже, если бы я не любила тебя так сильно, ты мог бы остаться в Лондоне и та леди стала бы твоей женой!
– Никогда! – решительно ответил Финеас.
– Разве нет? Но теперь ты не можешь на ней жениться, Финеас. Я не буду притворяться, будто готова тебя отпустить.
– Это несправедливо, Мэри.
– Ах, ну что ж, говори как хочешь. Несправедливо – значит, я несправедлива. Но я умру, если потеряю тебя.
Правильно ли он поступил? Как можно было в этом сомневаться, как задаваться подобным вопросом? Кто любил его или был способен любить, как Мэри? Какая из женщин была так мила, так добра к нему и так похожа на ангела? Он поклялся, что больше любых своих успехов гордится тем, что ее завоевал, и что из всех сокровищ, которые ему встречались, она – самое драгоценное. В ту ночь Мэри легла спать счастливейшей девушкой в целом Коннахте, хотя при расставании поняла, что не увидит его снова до сочельника.
Однако она увидела его еще до окончания лета, и вот как это случилось. Сразу после принятия наскоро составленного ирландского билля о реформе парламент, как известно читателю, был распущен. Это случилось в начале июня, и до конца июля новые депутаты вновь собрались в Вестминстере. Летняя сессия была очень тягостной, но, по счастью, не слишком длинной и притом крайне необходимой. Требовалось завершить некоторые дела, начатые в том же году, а кроме того, страна должна была узнать, кто войдет в новое правительство. Едва ли стоит обременять читателя подробностями, касающимися стратегий того или иного политического лидера, или рассказывать далее про мистера Монка и его борьбу за права арендаторов. Палата общин прогневала мистера Грешема, проголосовав против него большинством голосов, и мистер Грешем наказал палату общин, подвергнув ее затратам и неудобствам новых выборов. Все это соответствует конституции и представляется вполне разумным англичанам, хотя может быть непонятно жителям других стран. Итог был таков: все члены правительства остались на своих местах, а билль мистера Монка, хоть и удостоился второго чтения, отправился до поры в чистилище, где томятся нежизнеспособные законопроекты.
