Это было то самое сочувствие, которого он искал. Леди Лора придвинула стул ближе, и Финеас, насколько мог точно, рассказал ей все: как он готовил речь, как почувствовал, что его усилия напрасны, как понял за время дебатов, что речь должна быть совсем иной, и как отказался от задачи, для которой требовалось глубоко понимать обычаи парламента и настроения людей, а именно от задачи защитить мистера Монка. Обвиняя себя, он, сам того не понимая, себя оправдывал, и последнее звучало для леди Лоры более убедительно, чем первое.
– И поэтому вы хотите все бросить? – спросила она.
– Да, думаю, мне следует так поступить.
– У меня нет сомнений, что вы были правы, позволив взять слово мистеру Бонтину. На вашем месте я бы просто объяснила мистеру Монку, что вы слишком заинтересованы в его благополучии, чтобы, не имея достаточно опыта, выступать в его защиту. Едва ли это по силам человеку, который еще не освоился в палате общин. Уверена, что мистер Монк поймет вас, и также убеждена, что мистер Кеннеди сочтет ваш поступок правильным.
– Мне все равно, что подумает мистер Кеннеди.
– Зачем же так грубо, мистер Финн?
– Мне куда важнее, что думает супруга мистера Кеннеди. Ваше мнение для меня все, хоть я и знаю, что вы слишком добры ко мне.
– Зато мой муж не был бы к вам слишком добр. Он никогда и ни к кому не бывает слишком добрым. Воплощенная справедливость.
В ее тоне Финеасу почудилось некоторое недовольство супругом.
– Отвратительное свойство, – сказал он. – Человек справедливый, несомненно, осудил бы меня, но любовь и дружба справедливости не знают. Любовь тем и хороша, что не замечает изъянов и прощает даже преступления.
– Я, по крайней мере, прощу вам преступное молчание в палате общин, – промолвила леди Лора, – и не разуверюсь в вашем успехе из-за того, что вы мне сегодня поведали. Вам нужно дождаться другого шанса и постараться не тревожиться так о своем выступлении. А вот и Вайолет, – при этих словах леди Лоры с улицы послышалось, как остановился экипаж и отворилась передняя дверь. – Она гостит здесь, но ужинала с дядей, адмиралом Эффингемом. – В комнату впорхнула Вайолет, закутанная в прелестные белые меха, шелковый плащ и кружевную шаль. – Мистер Финн пришел рассказать нам о прениях по поводу тайного голосования.
– Тайное голосование меня не интересует, – отозвалась Вайолет, протягивая Финеасу руку. – Будет ли Британия строить новый железный флот – вот в чем вопрос.
– Похоже, сэр Симеон нынче вечером был убедителен, – заметила леди Лора.
– Железный флот – главный предмет в политике, – сказала Вайолет. – Я в этом совершенно убеждена, и если мистеру Финну нечего о нем сказать, то я пойду спать.
– Мистер Кеннеди расскажет вам все, когда вернется, – пообещал Финеас.
– Ах, мистер Кеннеди! Он никогда ни о чем не рассказывает. Полагаю, он воображает, будто женщины вовсе не способны понять, что такое британская конституция.
– А ты знаешь, что это, Вайолет? – спросила леди Лора.
– Разумеется. Это свобода брюзжать о железном флоте, о тайном голосовании, о налогах, о пэрах, о епископах – словом, о чем угодно, кроме палаты общин. Вот в чем суть британской конституции. Спокойной ночи, мистер Финн.
– Как она хороша! – заметил Финеас.
– О да, – согласилась леди Лора.
– И до чего остроумна, и мила, и приятна в обращении. Я не удивлен выбором вашего брата.
Читатель помнит, что это было сказано накануне того дня, когда лорд Чилтерн в третий раз сделал Вайолет предложение.
– Бедный Освальд! Он еще не знает, что она в городе.
Не желая дожидаться возвращения мистера Кеннеди, Финеас откланялся. Вайолет Эффингем пришла как раз вовремя, чтобы вывести его из затруднительного положения: он не хотел говорить о любви с замужней женщиной, которая наверняка укорила бы его за это и чей супруг называл его другом, но, если бы не появление гостьи, ему едва ли удалось бы удержаться.
Тем не менее, идя домой, Финеас думал о мисс Эффингем больше, чем о леди Лоре, и осмелюсь предположить, что голос первой принес ему не меньше утешения, чем участие второй.
Как бы то ни было, теперь он чувствовал себя куда лучше.
