Было уже двенадцать, и Финеас бросился за кэбом. Он был в таком гневе и отчаянии, что не мог размышлять ни о своем положении, ни о том, что следует теперь предпринять, пока не оказался на заседании комитета, зато там ему не удавалось думать ни о чем другом. Финеас собирался изучить вопрос о консервированном горошке беспристрастно, не принимая ни сторону правительства, осаждаемого апологетами этого продукта, ни сторону самих апологетов. Производители горошка, желавшие продавать товар государству, утверждали, будто его широкое – точнее сказать, неограниченное – применение может спасти всю армию и флот от цинги, несварения желудка и ревматизма, предотвратить лихорадку и тиф и стать настоящей панацеей от прочих болезней, которым столь подвержены солдаты и матросы. Выращивание горошка в больших объемах было организовано в Голштинии, именно в расчете на заказы британского военного ведомства. Продукт был дешев, что позволяло значительно сэкономить, и многим казалось, будто командование конной гвардии и адмиралтейства движимо каким-то дьявольским стремлением лишить своих людей полезных овощей только потому, что эти овощи произведены за границей. Представители военного ведомства и адмиралтейства, однако, утверждали, что консервированный горошек годится разве что для свиней. Предложение о создании комитета было внесено депутатом от оппозиции, и Финеаса включили в его состав как независимого парламентария. Он решил, что вникнет в вопрос и будет судить насколько возможно справедливо, не становясь на точку зрения правительства. Новая метла, как гласит пословица, всегда метет особенно ретиво, а Финеас в отношении работы комитетов был как раз новой метлой. К сожалению, в тот день он, поглощенный собственными неприятностями, едва понимал происходящее – что, впрочем, не составляло большой потери. Опрашиваемые свидетели говорили исключительно о выращивании горошка и лишь доказывали, что он производится в Голштинии, в чем у Финеаса и так не было сомнений. Опрос шел чрезвычайно медленно: показания давались на немецком языке и должны были переводиться на английский. К тому же работу значительно затруднял один из членов комитета, который, к несчастью, знал немецкий и с видимым удовольствием щеголял им перед собратьями-депутатами, проявляя живой интерес к сельскому хозяйству Голштинии в целом. А поскольку председатель комитета немецкого не понимал, остановить указанного джентльмена и объяснить, что его вопросы не относятся к делу, было затруднительно.
На протяжении всего дня Финеас безостановочно обдумывал постигшую его напасть. Что ему делать, если ужасный человек примется ходить к нему раз или два в неделю? Разумеется, денежный долг существовал, это нужно было признать. Да, посетитель, без сомнения, крючкотвор и выжига и, по всей вероятности, выкупил вексель досрочно за полцены, тем не менее по закону Финеас обязан был выплатить указанную сумму. Как член парламента, он был защищен от ареста депутатской неприкосновенностью. О ней наш герой думал часто, и от таких мыслей на душе становилось еще тяжелее. Ведь про него скажут, будто он поручился в том, чего заведомо не мог выполнить, лишь потому, что ему ничего не грозило. И разве это далеко от истины? Он действительно чувствовал, что, подписывая вексель, в какой-то степени осознавал свое привилегированное положение, и в этом осознании уже было нечто бесчестное. Но какая польза от неприкосновенности, если ему будут досаждать ежечасно? Посетитель намеревался прийти снова через день или два; когда он предложил назначить время, Финеас не осмелился отказать. И как теперь этого избежать? Оплатить вексель было совершенно невозможно. Посетитель сказал – и наш герой поверил, – что Фицгиббон заплатить не сможет. Но Фицгиббон был сыном пэра, в то время как сам Финеас был всего лишь сыном сельского врача! Уж верно, Фицгиббон должен постараться и все уладить, как бы ему ни было трудно. Увы, увы! Финеас достаточно знал о мире, чтобы понимать: надеяться на подобное напрасно.
Он спустился из комнаты, где заседал комитет, в палату общин, поужинал и оставался там до восьми или девяти вечера, но Фицгиббон так и не пришел. Финеас отправился в Реформ-клуб, но не застал друга и там. И в клубе, и в палате многие заговаривали с ним о вчерашних прениях, удивляясь, в частности, что он не выступил, и тем самым лишь усугубляя его страдания. Финеас видел мистера Монка, но тот шел под руку со своим коллегой, мистером Паллизером, и Финеасу оставалось лишь поприветствовать их. Ему показалось, будто мистер Монк кивнул ему очень холодно. Быть может, холодность нашему герою лишь почудилась, но факт оставался фактом: мистер Монк ограничился кивком. Финеас решил, что расскажет старшему товарищу правду и, если в ответ тот решит с ним поссориться, не станет ничего предпринимать для возобновления дружбы.
