Финишная черта полностью

Мой суровый взгляд встречается с ее.

– До его уровня? – повторяю я, в голосе звучит холодная насмешка. – Ты правда сравниваешь меня с тем, кто разрушил жизнь ребенка? И не называй ее девчонкой.

– Ты устроил спектакль, – выпаливает она, взмахнув руками. – Все эти люди, что были там…

– Хватит! – Бабушка тяжело дышит и смотрит на маму. Ее нижние ресницы мокрые от слез. – Я попросила тебя молчать об Авроре. Еще одно слово, и ты вновь отправишься за дверь.

Дедушка грубо откашливается, выпрямляется в кресле и пристально смотрит на меня.

– Я долго думал, что тебе сказать, Уильям. Буду честен, меня, как герцога, очень разочаровал твой поступок. Это было импульсивно и глупо. Но как твоего дедушку… что ж, тут все сложнее. Виню ли я тебя за то, как ты это сделал? Да. Но я совершенно не осуждаю тебя за то, что ты сделал. Мне очень жаль, что Аврора пережила такое. Никто не должен подвергаться насилию. И я надеюсь, что это чудовище понесет самое строгое наказание из возможных. – Он тяжело сглатывает, но не отводит от меня своего пристального взгляда. – Я не считаю нужным возвращаться к этой теме. Мы здесь собрались для того, чтобы обсудить более насущный вопрос. Ты не появлялся ни на одном совещании, мероприятии и отклонялся от своих обязанностей на протяжении трех недель. Это непозволительно.

– Впервые за свою жизнь, – мои пальцы крепко сжимают подлокотник.

– Это непозволительно. – Дедушка стискивает челюсти, оставаясь непреклонным.

– Тем не менее, папе это позволяется, – хмыкаю я. – Да, он всегда присутствует там, где требуется. Физически. Но включен ли он во все процессы? Нет. Я это делаю вместо него. И ты это прекрасно знаешь, так что не нужно сейчас обвинять меня в том, что впервые мой мозг решил взять чертов отпуск.

Плечи дедушки слегка опускаются, когда я вижу в его глазах легкий проблеск сочувствия.

– Я понимаю. Я правда понимаю, но ты родился в такой семье. Мы не можем пустить все на самотек.

И я тоже понимаю дедушку.

Когда большую часть жизни ты тащил все наследие на себе, то невольно начинаешь считать, что любое отклонение от курса грозит обрушением всего, что строилось веками.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – продолжаю я, стараясь сдерживать раздражение. – Ты хочешь защитить то, что тебе дорого, дедушка. Но ничего не рухнуло за эти три недели. Расселы все еще аристократы. Они все еще владеют половиной Лондона. Они все еще придерживаются традиций. Они все еще сходят с ума.

Дедушка смотрит на меня долгим взглядом, его лицо по-прежнему остается суровым, но я замечаю, как напряжение на мгновение спадает с его плеч.

– Ты говоришь как человек, который хочет изменить правила, – наконец произносит он, и в его голосе звучит не осуждение, а скорее интерес. – Имеет ли все это отношение к тому, что приближается твой двадцать девятый день рождения, а ты до сих пор не выбрал себе будущую жену?

Мы долго смотрим друг на друга. Напряжение в комнате можно резать ножом.

– Я выбрал.

– Что? – вспыхивает мама.

Дедушка поднимает руку, приказывая ей снова заткнуться.

Я продолжаю:

– Аврора Андерсон.

С таким же успехом я мог бы сказать, что собираюсь жениться на космическом пришельце. Тишина в комнате оглушающая. Лицо дедушки остается непроницаемым, но в его взгляде закрадывается неуверенность. Он знает, что я не отступлю. Мама, напротив, теряет самообладание – ее лицо становится красным, и я готов поклясться, что она сейчас либо закричит, либо рухнет в обморок.

– Ты с ума сошел! – наконец восклицает она, хватаясь за грудь. – Девушка без статуса, да еще и с таким отвратительным прошлым! Она… она же не одна из нас!

– А что, по-вашему, значит «одна из нас»? – холодно спрашиваю я, бросая взгляд на мать. – Родиться в золотой клетке? Быть идеальной куклой, подчиненной ожиданиям общества? Или быть такой же испорченной и ядовитой, как ты, мама? Я выбрал женщину, которая сильнее многих из нас. И даже не смей больше упоминать о ее прошлом, потому что оно не делает ее какой-то не такой. Оно делает Аврору несокрушимой.

Дедушка наконец нарушает молчание. Его голос звучит твердо, но в нем уже нет прежней стальной уверенности.

– Ты прекрасно понимаешь, что этот брак невозможен.

– Знаю, – отвечаю я, не отводя взгляда. – Но это не изменит моего решения.

– И что, ты готов пожертвовать всем? – В его тоне звучит вызов.

– Всем, кроме нее.

Я смотрю на свою руку, сжимающую подлокотник, а затем встаю и снимаю с пальца кольцо.

– «Aut caesar aut nihil» – «или все, или ничего», так ведь? – Я кладу на стол фамильное кольцо, ставшее неотъемлемой частью моего пальца с пятнадцати лет. – Мне не нужно ничего без нее.

Я всматриваюсь в герб и витиеватую букву «R», смотрящих на меня с темной поверхности стола.

– Я сделал все возможное, чтобы доказать, что присутствие Авроры рядом со мной делает меня только сильнее. – Я встречаюсь взглядом с дедушкой. – Было бы глупо думать, что ты не знал о нас. Ты всегда все знаешь.

Он кивает, и я продолжаю: