— Вы же отдаете себе отчет в наших трудностях…
— Конечно, конечно…
Лаффлер с грустью посмотрел на Костэйна, потом пожал плечами.
— Сэр желает быть обслуженным? — спросил кельнер. Лаффлер кивнул головой, но к удивлению Костэйна кельнер удалился, не приняв заказа.
— Вы заказали раньше? — спросил он.
— Ах, я должен был вас предупредить, что Сбирро не предлагает выбор. Вы будете есть то же самое, что и все остальные гости. Завтра меню будет совсем другое, но снова одно для всех.
— Необыкновенно, — воскликнул Костэйн, — и все-таки неприятно. А если я не люблю того, что подают?
— Насчет этого не опасайтесь, — торжественно произнес Лаффлер. — Могу дать слово, что как бы вы ни были требовательны, съедите до крошки все, что вам подадут.
При виде скептической мины Костэйна он засмеялся.
— А вы не подумали о достоинствах такой системы? Когда вы изучаете меню ресторана, вы теряетесь в лабиринте блюд. Вы должны думать, ломать себе голову, а потом делать выбор, о котором можете и пожалеть. Из этого возникает неприятное ощущение, которое тяготит, каким бы незначительным оно ни было. А теперь подумайте о других проблемах. Вместо кухни, где куча поваров бегает в поте лица, тут только один повар, спокойный, довольный, прилагающий весь свой талант для выполнения одной только задачи, заранее уверенный в своем триумфе.
— Вы посещали кухню?
— Увы — нет. Картина, которую я вам рисую, — мысленная, созданная на основе подхваченных за много лет фрагментов разговоров, признаюсь, однако, что посещение кухни этого ресторана стало моей навязчивой идеей.
— Вы говорили об этом со Сбирро?
— Десятки раз. Он только пожимал плечами.
— Реакция, я сказал бы, мало приятная.
— Да нет же, нет, — поспешно возразил Лаффлер. — Великий артист не обязан уступать правилам ложной вежливости. Да и потом, несмотря ни на что, я не теряю надежды.
Появился кельнер, неся две глубокие тарелки. Он с математической точностью установил их перед Лаффлером и Костэйном, как и сосуд, из которого наполнил тарелки прозрачным жидким бульоном.
Костэйн погрузил ложку и с интересом попробовал. Суп имел пикантный и даже слегка неприятный вкус. Костэйн чуть скривился и поискал взглядом соль и перец. На столе их не было. Он увидел, что Лаффлер за ним наблюдает. Усмехнулся и показал на тарелку:
— Превосходно.
Лаффлер ответил с улыбкой.
— Вы совсем не считаете это превосходным, — холодно отозвался он. — Для вас этот бульон безвкусен, если не приправлен. Знаю, потому что и мое первое впечатление было таким же много лет назад, и так же, как вы, я после первой ложки хотел посолить и добавить перцу. Тогда я открыл с удивлением, что Сбирро не предлагает своим клиентам никаких приправ.
— Даже соли?
— Даже. Сам факт, что вы хотели ее добавить в суп, доказывает, что ваш вкус притуплен. Я уверен, что вы извлечете тот же урок, что и я, — когда вы съедите до конца бульон, вам уже не будет хотеться соли.
С каждой новой ложкой перед Костэйном открывался весь вкусовой букет бульона. Лаффлер отставил пустую тарелку и опер локти о стол.
— Теперь вы согласны со мной?
К великой для себя неожиданности — да, — признался Костэйн.
Кельнер убрал тарелки. Тон Лаффлера стал более доверительным.
— Отсутствие приправ — это только одна из особенностей ресторана, — сказал он. — Лучше, чтобы вы все осознали сразу. Вы не достанете тут и каких-либо алкогольных напитков. Точнее говоря, подают только воду, напиток основной и единственно нужный человеку. Курение в любом виде также запрещено.
— Великое небо! — воскликнул Костэйн. — Это заведение напоминает скорее убежище натуралистов, чем пристанище гурманов, разве нет?
— Боюсь, — сказал Лаффлер, снова посерьезнев, — что вы путаете понятия «гурман» и «лакомка». Этот последний зажирается в поисках все новых впечатлений для своих притупленных чувств. Настоящий гурман ставит простоту выше всего. Греческий пастух в запахнутом хитоне, который ест спелую оливку, японец, сидящий в комнате без обстановки и созерцающий изгиб цветочного стебля, — вот истинные гурманы.
— Капля коньяку иногда, а порой и трубка кажутся мне безвредными.
— Смешивая еду и наркотики, вы ломаете нежное равновесие своего вкуса так грубо, что лишаете себя самой ценной вещи, какую это чувство доставляет: возможности наслаждаться хорошей едой.
— Могу ли спросить, почему вы приписываете все эти ограничения эстетическим мотивам? А может, причина в том, что высоки налоги на алкоголь. Может, хозяин боится, что клиенты будут недовольны папиросным дымом в таком маленьком помещении.
Лаффлер запротестовал энергичным движением головы:
— Когда вы узнаете Сбирро, вы сразу поймете, что он не такой человек, чтобы руководствоваться столь низменными взглядами. Это он первый дал мне познать то, что вы называете «мотивами эстетического характера».
— Занятный субъект, — сказа Костэйн, в то время как кельнер трудился над следующим блюдом.