Это было жаркое, политое густым соусом, без каких-либо овощей. Пар, поднимавшийся над блюдом, деликатный аппетитный запах, от которого рот наполнялся слюной. Костэйн жевал первый кусок медленно и с таким вниманием, с каким мог бы анализировать детали симфонии Моцарта. Чувствовал при этом действительно непривычную гамму впечатлений, начиная от удовольствия, которое доставил хруст внешней скорлупки поджаренного мяса, и до наслаждения чуть тошнотворным, но упоительным вкусом кровавой полусырой внутренности жаркого.
Проглотив этот кусок, он почувствовал дикую жажду следующего, так что должен был сделать над собой усилие, чтобы не проглотить как голодный всей порции разом, вместе с соусом. Только когда вытер дочиста тарелку, заметил, что во время еды ни словом не обменялся с Лаффлером. Он сказал об этом, тот ответил:
— Думаете, что перед подобным совершенством нужны слова?
Костэйн огляделся и увидел зальчик с его старыми обоями, неверным светом и тихими собеседниками в каком-то ином виде, другом измерении, чем раньше.
— Нет, — покорно сознался он. — Беру назад свои предубеждения. Признаю, что вы были правы на сто процентов. В ваших похвалах по адресу Сбирро не было и тени преувеличения.
— Вот видите! — утешился Лаффлер. — И это еще не все. Вы слышали, как я допытывался о фирменном блюде, которого сегодня, к несчастью, нет. Так вот, то, что вы ели — ничто в сравнении с фирменным блюдом.
-Что вы говорите! Но что же это такое? Соловьиные язычки? Филе из единорога?
— Ни то, ни другое. Ягненок.
— Ягненок?
Лаффлер секунду подумал.
— Если бы я выразил мое искреннее мнение об этом блюде, — сказал он наконец, — вы бы посчитали меня сумасшедшим, потому что само воспоминание о нем глубоко меня потрясает. Это не котлеты, всегда слишком жирные, не натуральное жаркое, всегда твердоватое, это какая-то особенная часть ягненка, редчайшего в мире, название которого — ягненок из Амирстана.
— Из Амирстана? — удивился Костэйн.
— Так называется горный уголок Афганистана. Из того, что говорил мне Сбирро, я заключил, что на этом плоскогорье пасутся последние остатки великолепной и некогда многочисленной породы баранов. Сбирро каким-то образом имеет монополию на приобретение ягнят, и он единственный ресторатор на свете, который может вписать это блюдо в свое меню. Но и здесь оно не часто, нужна удача, чтобы попасть на такой день.
— А Сбирро не мог бы предупредить заранее своих клиентов?
— Это не имело бы смысла. Город заполнен профессиональными обжорами. Если бы известие разошлось, эти люди из одного любопытства пришли бы попробовать блюдо и увели бы его из-под носа истинных любителей, которых вы здесь видите.
— Вы хотите сказать, что эти особы единственные в городе, а если я правильно понял, то и единственные в мире, знающие о существовании ресторана?
— Примерно так. Одного или двух постоянных клиентов по тем или иным причинам сегодня недостает. Каждый из клиентов, — тут голос Лаффлера зазвучал предостерегающе, — считает делом чести сохранение тайны. Принимая мое приглашение и вы автоматически обязались делать это. Думаю, могу вам доверять.
Костэйн зарумянился.
— Тот факт, что я работаю у вас, может быть гарантией. Но разве не жаль, что множество знатоков хорошей еды лишены доступа сюда?
— А знаете ли вы, что было бы следствием вашей политики? — с горечью сказал Лаффлер. — Наплыв идиотов, которые скоро стали бы возмущаться, что не могут здесь съесть утки в шоколадном соусе.
— Вынужден признать вашу правоту, — сказал Костэйн.
Лаффлер устало откинулся на плетение кресла и неуверенным жестом провел рукой по глазам.
— Я человек одинокий, — сказал тихо, — хотя одиночества и не выбирал. Вам это может показаться странным, даже извращенным, но в душе я рассматриваю этот ресторан, этот тихий порт среди бесчувственного и тронутого безумием мира как свою семью и одновременно друга.
В этот момент Костэйн, который всегда до тех пор видел в Лаффлере только тирана-начальника, почувствовал, что огромная жалость сжимает его симпатично полный желудок.
Через пару недель приглашение Лаффлером Костэйна на ужины у Сбирро стало ежедневным ритуалом. Закончив работу в бюро, Костэйн запирал свою кабину и выходил в коридор. Раньше он привык зажигать в этом месте папиросу, но теперь под влиянием Лаффлера пробовал отвыкнуть от курения. В коридоре как бы случайно перед ним вырастал Лаффлер и спрашивал:
— Ну, как там, Костэйн? Никаких планов на вечер?
— Никаких, волен как птица, — отвечал Костэйн. Или: — Я к вашим услугам.
Задумывался, не следовало ли иногда отказаться, но видя радость Лаффлера и любезный жест, которым начальник сразу хватал меня за руку, — отбрасывал эту мысль.
Кроме того, говорил себе Костэйн, ввиду неопределенности в мире бизнеса может ли быть более надежный путь к карьере, чем приобретение симпатий шефа? Уже секретарь административного совета публично вспоминал об уважении, которым пользуется Костэйн у Лаффлера. Все складывалось хорошо.