Раз за разом придумывая себе новую личность, Жозефина пыталась избавиться не только от безвестности, но и от ощущения ненужности и связанной с этим обиды, особенно на мать. Кэрри была необычным ребенком – высокая, грациозная, с изящными аристократичными чертами. Она также была умна и первой в семье научилась читать и писать; приемные родители не сомневались, что однажды она вырвется из гетто и начнет лучшую жизнь, устроится работать в один из новых городских универмагов или даже станет школьной учительницей. Но в Кэрри проявилась тяга к авантюрам. Она стала ходить на танцы и водиться с мужчинами, а когда забеременела в двадцать один год, семья пришла в ужас. Хотя о Жозефине заботилась бабушка и бабушкина сестра, она с самого начала была нежеланным ребенком, изгоем, обузой для Кэрри и символом разочарования семьи.
Через год и четыре месяца Кэрри снова забеременела, и ситуация Жозефины не улучшилась. Новый ребенок тоже был незаконнорожденным, но личность его отца была известна – его звали Александр Перкинс, – и у него была такая же темная кожа, как у Кэрри. Жозефина росла и замечала, что ее брата Ричарда в семье любили гораздо больше, чем ее: «У него была черная кожа… его они принимали».
Эта динамика сохранилась и впоследствии. Когда Жозефине было четыре года, Кэрри наконец нашла постоянного мужчину и вышла за него замуж. Артур Мартин был крупным, медлительным и бесхитростным, но отличался порядочностью и с радостью стал отцом двум незаконнорожденным детям Кэрри. Однако у Кэрри была нестабильная психика, и с этим Мартин ничего не мог поделать. В хорошие дни она могла быть ласковой и жизнерадостной и напоминала себя прежнюю – веселую смешливую девчонку, наводившую шум в Сент-Луисе. Она даже проявляла нежность к Жозефине. Но жизнь в гетто была трудна, и хорошие дни выпадали редко. Кэрри часто выходила из себя, злилась на увальня-мужа и шумных детей (она родила еще двоих – Маргарет в декабре 1908 года и Уилли Мэй в июле 1910-го). Искала утешения в бутылке и иногда пропадала на пару дней с каким-нибудь мужчиной, но чаще изливала ярость на детей, кричала на них и отвешивала оплеухи, причем могла вспыхнуть совсем внезапно.
Кэрри считала главным источником своих проблем Жозефину, ведь именно после ее рождения закончилась свобода. Если требовалось найти виноватого и побить, выбор всегда падал на старшую дочь; если в доме надо было что-то сделать, на плечи Жозефины ложилась самая тяжелая работа. С раннего возраста она должна была мыть посуду и присматривать за малышами, а на рассвете они с Артуром ходили на оптовый рынок и подбирали упавшие с лотков овощи и фрукты. Худшее детское воспоминание Жозефины – Рождество, когда Кэрри страшно напилась и сильно избила дочь. От побоев у той остались рубцы и синяки, но хуже всего были произнесенные в гневе слова: Кэрри кричала, что ненавидит дочь и хочет, чтобы та умерла. Жозефине было девять лет.
Позднее она поняла, что Кэрри жила как в ловушке. Мать работала прачкой с утра до вечера за мизерную зарплату, и, хотя Артур выбивался из сил, перевозя гравий на тележке с пони, заказов было мало. Денег хватало лишь на двухкомнатную квартиру на Гратиот-стрит – улице с плотной застройкой из многоквартирных домов, стоявших параллельно железнодорожным путям, что вели к расположенному неподалеку вокзалу Юнион-стейшн.
Эти некогда приличные дома превратились в ветхие трущобы. Зимой их обитатели мерзли, летом коридоры пропитывались зловонием. Шум на улице не затихал ни на минуту: кричали младенцы, ссорились люди, ревели несущиеся поезда. Сажа и дым с железной дороги смешивались с висевшими над улицей миазмами и пачкали белье, которое сушили во дворах. В домах имелись лишь самые примитивные удобства: Мартины пользовались общей уборной, воду набирали в колонке, четверо детей спали вместе на тонком матрасе, расчесывали укусы клопов и пугались шороха крыс в коридорах.
И все же они были семьей, и Жозефина держалась за свое место в ней и делала все возможное, чтобы угодить матери, играя роль старшей сестры для малышей. В субботу вечером они с Ричардом и шайкой ребятишек шли гулять по кварталу, где соседи устраивали вечеринки прямо на тротуарах, а звуки банджо, аккордеонов и пианино разносились от кафе «Роузбад» до салона «Четыре двойки». Местные утверждали, что именно Сент-Луис был родиной регтайма. Именно здесь, импровизируя с музыкальными пародиями, Том Тёрпин и Скотт Джоплин положили классический марш две четверти на рваный синкопированный ритм и создали стиль, который подхватили все без исключения музыканты Сент-Луиса.