Нынче многие говорят, что этим рабочим выпала тяжелая доля, и сравнивают их жизнь с некой сельской идиллией, которой они якобы наслаждались прежде. Но позвольте мне сказать вам, что в тех деревнях, через которые мы проезжали, царила неприкрытая нищета. На фабрике твой доход не зависит ни от погоды, ни от того, что твоя свинья внезапно околеет. Работных домов тогда не было; если ты не мог себя прокормить, приходилось побираться, и во многих деревнях нам приходилось проталкиваться сквозь толпы паршивых детишек и оборванных взрослых, клянчивших монеты.
Путешествуя верхом, мы не были привязаны к постоялым дворам, где останавливались дилижансы и где из путешественников старались вытрясти все до последнего пенни. Вместо этого мы останавливались в трактирах, которые Джаспер знал со времен своей работы погонщиком. Они оказались очень уютными, с сытными обедами из живности, что «отбилась» от стада. За два вечера мы ужинали с какими-то фермерами, адвокатом, направлявшимся на север, и священником. Все они были краснощекими и веселыми молодцами, пока разговор не заходил о налогах — а он неизбежно заходил. Чтобы оплачивать войну с Францией и Испанией, правительство только что ввело подоходный налог. Оно и так уже обложило налогами все, что только можно: чай, табак, сахар и даже окна, — и этот всеобъемлющий налог стал последней каплей. Разумеется, мы все дружно делали вид, что не замечаем, как коньяк, что мы пили после ужина, присоединяясь к воплям о правительственной коррупции и алчности, скорее всего, был контрабандой беспошлинно ввезен из Франции.
На третий день после полудня мы приблизились к Лондону. Даже после дорог, густо усеянных навозом, Лондон можно было почуять еще до того, как он показывался вдали. Лондон рос быстро, но это был город разительных контрастов между богатством и бедностью. Новые здания, выраставшие на окраинах, не поспевали за ростом населения. Бедняки теснились в каждом доступном закутке, доходные дома и трущобы ютились в каждом переулке. В то же время в центре города расчищались целые кварталы для богачей, строились новые просторные виллы и таунхаусы. Это еще больше уплотняло бедные районы. Улицы утопали в грязи от человеческих нечистот, выливаемых прямо на дорогу, и повсюду были люди. Джасперу не раз приходилось пускать в ход дубинку, отгоняя вороватые руки от вьючной лошади, а иногда нам приходилось пришпоривать коней и прорываться сквозь толпу, чтобы нас не окружили.
Мой брат купил один из новых таунхаусов в элегантном ряду в одном из лучших районов города. Прежде чем позвонить, я встал спиной к двери и окинул взглядом все, что было видно. Напротив строился точно такой же ряд домов, но над строительными лесами виднелись церкви, склады и море всевозможных зданий, тянувшихся до самой реки вдали. В этом городе мне предстояло сделать себе имя. Здесь вершились дела, отсюда управляли растущей империей, здесь решались судьбы. Это был мой новый дом. С растущим волнением я повернулся и дернул за шнур звонка.
— Братец Томас, как я рада тебя видеть! — Моя невестка встретила меня в их новом доме. Я любил Эмили; она была слишком хороша для этого напыщенного болвана, моего братца, но они, казалось, были счастливы вместе. Она провела меня по дому, показывая новую мебель и убранство в последней моде эпохи Регентства. Они были рады принять меня в гости, пока я не найду работу и не смогу себя обеспечивать. В тот вечер они повезли меня в кэбе осматривать городские достопримечательности. Когда мы проезжали мимо старой часовни Святого Стефана в Вестминстерском дворце, где теперь заседала Палата общин, мой брат Джеймс ввел меня в курс парламентских дел.
