Я имел удовольствие заметить, что несомненно проскальзывавшее до сего времени несколько пренебрежительное отношение ко мне англичан понемногу сменилось выражением искреннего уважения. Тотчас появилась откуда-то бутылка виски, и дальнейшее время прошло в обсуждении, что можно бы было сделать для удовлетворения моих домогательств. Наконец командор встал, сказал, что уже поздно, а назавтра утром он назначает съемку с якоря для следования в Петровск. Он просил меня и моих спутников быть его гостями и заявил, что согласен перевезти меня в Петровск на своем корабле. Относительно же дальнейшего он настоял на необходимости предварительного сношения с адмиралом, ибо, как он заявил, он человек подчиненный и не считает себя вправе преступать данных ему инструкций.
Мы расстались друзьями, после чего мне отвели прекрасное помещение в верхней рубке. Весь этот день и волнения последних часов утомили меня бесконечно. Отдых меня манил, но предстояло еще написать подробное донесение в Старотеречную, и о сне нельзя было думать. Я горячо благодарил Литвинова за его содействие и просил достать мне чернил и бумаги. Приказавши Цветкову быть готовым к 5 часам утра ехать обратно курьером с моим докладом, я засел за его писание. Было уже светло, когда я его кончил и вручил Цветкову. В 6 часов полумертвый от усталости я завалился спать. Совесть моя была совершенно удовлетворена.
Я проснулся около 10 часов утра. Мы были в море. Дул свежий ветер, и мутно-желтые воды девятифутового рейда сменились вскоре глубокими синими водами, столь родными и знакомыми мне по моим плаваниям у западных берегов того же Кавказа в минувшие счастливые времена. Я привел себя в порядок. Утренний завтрак я проспал и не знал, что с собой делать до обеденного времени. На палубе было шумно: происходило артиллерийское учение с пожарной и водяной тревогами, и какие-то люди, покорные отдаваемым с мостика командам, с шумом проносились мимо дверей моей рубки, таща с собой ведра, топоры и маты. Я вышел посмотреть на ученье. К моему удивлению, бегавшие мимо меня люди говорили по-русски. На их лицах были написаны усердие и исполнительность. Оказалось, что это люди трюмно-пожарного дивизиона, в который входит и небоевая смена машинной команды. Из дальнейших расспросов выяснилось, что английское командование, взяв для своих целей наши суда, предложило машинным командам этих пароходов остаться у них на службе по контракту; те польстились сдуру на фунты и шиллинги, а теперь каются, да поздно. Англичане кормят хорошо, но обходятся сурово и потачки не дают. Что касается палубной команды, то вся она состояла из матросов английского военного флота. Я не мог удержаться, чтобы не обругать русских машинистов крепким словом по поводу того, что не хотели, мол, быть под русским царем, побегаете теперь под англичанами.
У орудий происходило обучение заряжанию на скорость. По привычке я вынул часы и стал считать число заряжаний в минуту. Насчитав всего девять заряжаний, я был вполне удовлетворен, на моем «Заветном» число их было когда-то доведено до пятнадцати. Вскоре ко мне подошел Литвинов, и мы пошли в кают-компанию, где разговаривали на незначительные темы, когда к нам вышел командор Норрис, он сказал мне пару любезных фраз, и я, через Литвинова, извинился, что не вышел к подъему флага и проспал. Командор ответил, что ему известно, что русский капитан всю ночь работал. Потом он вытащил из своей каюты карту северного Каспия и устьев Волги прекрасного английского издания и начал меня расспрашивать об условиях плавания в этих водах и о продвижении нашей армии. Литвинов куда-то отлучился, и я давал объяснения по-французски. Я старался убедить моего хозяина, что Англии просто выгодно оказать нам возможно скорее здесь существенную помощь, что Волга протекает на значительном расстоянии по хлебородному району, бывшему до войны житницей Европы. В настоящее время русский крестьянин, не уверенный, что у него не отберут плодов его работы, отказывается приступать к полевым работам, которым как раз подошло время. Надо им теперь же вернуть право собственности и уверенность в завтрашнем дне. В противном случае снабжение хлебом Европы резко понизится, а жизнь вздорожает, ибо неурядицы на русском хлебном рынке не могут не отозваться на экономическом состоянии Европы, которое и без того уже потрясено беспримерной войной. Мои слова, видимо, произвели на командора впечатление; он очень задумался и потом сказал: «Я могу вам ответить неофициально, что я с вами вполне согласен».
