Неподалеку от меня, на берегу у самой деревушки, было выброшено на берег несколько деревянных буксирных барок, приведенных в совершенную негодность. Станица как бы вымерла. Впоследствии нам удалось найти все-таки какого-то мрачного ее обитателя. На нас он смотрел с большим недоверием, и можно было понять, что туземцы натерпелись-таки страху от военных действий в этих местах. Предвидя, что нам рано или поздно придется делать попытки двинуться морем на Петровск, я заговорил с ним о возможности переправить нас на Чечень. Оказалось, что у него есть довольно неказистый рыбачий парусный баркас. Понемногу мы разговорились, причем я заметил, что наш нелюдимый спутник внимательно ко мне присматривается. Через несколько времени он проговорился, что знает меня по Николаеву, где служил матросом в 1907–1908 годах, в то время, когда я был старшим офицером на строившемся линейном корабле «Евстафий». Мне были тогда очень неприятны всякие напоминания о безвозвратно прошедшем счастливом времени. Я поэтому не стал развивать затронутой темы, а мой сумрачный собеседник, как бы испугавшись своей невольной откровенности, снова ушел в себя. Упоминаю об этом незначительном факте лишь потому, что хочу показать, как трудно было мне стушевываться, когда мне это было почему-либо необходимо. За почти четверть века моей службы в Черноморском флоте меня хорошо знало огромное количество всевозможного люда в приморских портах. Мастеровые и рабочие, бывшие матросы, всякого рода портовые рабочие и просто знакомые попадались на моем пути довольно часто, и при моей собственной очень плохой памяти на лица они почему-то меня неизменно узнавали, что нередко было для меня причиной больших неприятностей.
Работы по приданию занятому нами зданию жилого вида шли полным ходом. Правда, все было сделано грубо и топорно, но в нем можно было укрыться от непогоды и обсохнуть – большего пока и не требовалось.
С большим удовольствием я вспоминаю моих спутников: поручика по адмиралтейству Виктора Иосифовича Руторского – специалиста по радиотелеграфии – и машинного унтер-офицера Терентьева. Оба постоянно ровного характера, жизнерадостные, безумно храбрые и бесконечно преданные нашему святому делу, они были мне драгоценными сотрудниками и помощниками.
За время до подхода нашего эшелона я могу отметить лишь одно происшествие. К берегу подошел средних размеров пароход безо всякого флага. Вскоре от него отвалила шлюпка, как оказалось, с несколькими пассажирами, в числе коих было несколько офицеров бывшего бичераховского отряда. Я попробовал порасспросить одного из них, но он отвечал очень неохотно, а на мое предложение примкнуть к нам, вернуться в Петровск и продолжать борьбу с большевиками ответил уклончиво. Вскоре он поспешил скрыться, и я больше его не видел, пароход же, несмотря на наши знаки с берега, быстро снялся с якоря и ушел в море. В те времена я был еще так наивен или, если угодно, чист душой, что полагал возможным всем русским противникам большевиков объединиться в один мощный кулак под единым начальством и таким путем дружными усилиями добиться их уничтожения. Теперь я знаю, как я ошибался.
Через несколько дней, когда подошел весь наш эшелон, навстречу которому я выслал проводника – того же бесценного Терентьева, мы начали обдумывать способы дальнейшего движения на Петровск. Постоянный вид дымов английской эскадры, составленной из русских судов и плававшей в русских водах, нас раздражал. Мы были отрезаны и от Петровска, и от Екатеринодара. Я предвидел, что рано или поздно у нас выйдет запас провизии и отпущенные нам скромные капиталы, да, наконец, надо было использовать наступающее летнее время и душа рвалась к деятельности.
В конце концов я убедил начальника флотилии командировать меня на английскую эскадру с поручением вступить с начальником ее в переговоры и или добиться согласия на перевозку всех нас в Петровск, или, во всяком случае, выяснить положение. На этом в конце концов и порешили. Я взял с собой мичманов Цветкова и Лаского479, получил письменное удостоверение о своей личности и занимаемой должности и нанял уже знакомый нам парусный баркас с его мрачным владельцем, который должен был доставить нас на остров Чечень, откуда я надеялся добраться как-нибудь до флагманского корабля англичан.
Я считаю, что с этого момента начался боевой период моей работы в Каспии. Первый и едва ли не самый тяжелый бой, правда словесный, имевший скорее характер единоборства, мне пришлось выдержать, ведя беседу с командором Норрисом.
Во время нашего плавания наступило полное безветрие; единственный наш парус печально болтался, и в конце концов мы общими силами его убрали. Дальнейшее движение совершалось при помощи единственной пары весел. Мы подошли к острову уже к вечеру. Солнце стояло низко. Нам удалось найти пристанище, напоминавшее гостиницу. Здесь мы закусили, привели себя в порядок, а я, чтобы сгладить неприглядность своего заслуженного синего кителя, надел свои взятые с собой боевые ордена и шарф.
