В таком виде мы подошли к берегу, в нескольких кабельтовых от которого была якорная стоянка англичан. Вскоре мы увидели направлявшуюся к берегу с одного из кораблей гребную шлюпку. Она подошла к берегу недалеко от того места, где мы стояли, и на нее стали грузить провизию. Мы подошли и кое-как объяснили наше желание видеть начальника эскадры. Когда нас поняли, мы были приняты беспрекословно. Через несколько минут мы оказались на палубе бывшего парохода общества «Кавказ и Меркурий», носившего несколько необычайное название «Президент Крюгер». Солнце уже зашло, и на судах зажглись огни. Мы были встречены по уставу, и, думается, вид моего форменного кителя и орденов был отчасти причиной того, что я был встречен чрезвычайно корректно. Узнав, что я русский морской офицер, ко мне сейчас же вызвали переводчика. Передо мной предстал изящно одетый в английскую походную форму наш русский морской офицер старший лейтенант Литвинов480.
Как я узнал, многие наши офицеры, спасаясь от зверств большевиков, скитаясь по Кавказу и чувствуя себя обреченными на голодную смерть, нашли свое спасение и обрели сносное положение и заработок, поступив на военную службу к англичанам. Винить этих людей, конечно, нельзя: ведь англичане числились еще нашими союзниками, и лишенные возможности присоединиться к Добровольческой армии, эти нередко прекрасно образованные и достойные офицеры считали, что продолжают русскую борьбу, служа в рядах союзных армий. Таким же образом некоторые попали и к англичанам, появившимся в Закаспийском районе. Я встретил там впоследствии еще одного молодого офицера, Юрочку Сукина481, служившего одно время под моим начальством на дивизионе миноносцев, которым я командовал перед самой революцией.
Я объяснил Литвинову, кто я и зачем прибыл, и показал ему мои «верительные грамоты». С его стороны я встретил самое предупредительное отношение, и в течение всего времени, что я имел дела с англичанами, я имел в нем надежного и верного союзника. По-английски он говорил безукоризненно. Он проводил меня в кают-компанию, а сам пошел докладывать обо мне начальнику эскадры. Несколько английских офицеров очень любезно поднялись мне навстречу; любопытство их, видимо, разбирало, и они пробовали со мной заговорить, но я не говорил по-английски, а они, как истинные англичане, тем более не знали других языков.
Через несколько времени, в сопровождении своего флаг-капитана, капитана 1-го ранга Grief, и Литвинова, появился командор Норрис. Это был невысокого роста, плотный и коренастый, с красным, апоплексического вида лицом человек. Правую руку он носил на перевязи и, извинившись, подал мне левую. Через Литвинова он сказал мне несколько любезных слов и знаком пригласил всех сесть. В центре оказались друг против друга командор и я. Рядом с ним сел Литвинов, за ним флаг-капитан и командир корабля. За мной скромно сели оба мои спутника – Цветков и Ааский, далее кругом разместились остальные английские офицеры.
Я чувствовал некоторую напряженность минуты. Англичане как-то насторожились. Я сознавал, что несу в эту минуту большую ответственность за честь своего царского мундира и за первый, быть может решающий, успех наших действий на Каспии. Это сознание меня тяготило, ибо на дипломатическом поприще я никогда не подвизался и красноречием не блистал. Будучи всегда скромным рядовым офицером, я никогда не предполагал, что мне придется вступать в состязание с такими испытанными политиками, какими во все времена являлись англичане. Кроме того, на основании моих личных наблюдений и всего того, что я по отрывочным сведениям в армии о них знал, я не мог быть по отношению к ним особенно доброжелательно настроенным. Я сознавал, что мне нельзя было никак выступать в роли какого-то просителя, ибо я был у себя дома, на русской территории. С другой стороны, зная свой характер, я опасался, что не сдержусь и испорчу все дело. Повторяю, положение было очень трудное, и я решил всеми силами сдерживаться.
Я очень хорошо помню мысли и чувства, которые меня тогда волновали, и очень жалею, что ныне, после стольких потрясающих событий, не в состоянии восстановить всего нашего разговора, длившегося почти до полуночи и принимавшего временами очень бурный характер. Некоторые отдельные фразы Норриса были, однако, столь знаменательны, что врезались мне в память навсегда, и я считал бы очень полезным, если бы их запомнили хорошо все истинные русские патриоты.
