Вообще можно сказать, что они удивительно счастливо совмещали в себе качества дисциплинированных солдат и отличных моряков. Высокие, стройные, русые бородачи, нередко старообрядцы, эти люди были прекрасными образцами чистой славянской расы. Большинство их отбывало в свое время воинскую повинность в гвардейских и гренадерских полках, откуда они вынесли прекрасную выправку, дисциплину и преданность Царю и России. Эти качества в соединении с привычкой к морю, зоркостью, бесстрашием и лихой расторопностью создали бесподобный военно-морской личный состав, оказавший мне незаменимые услуги в моем необычайном парусном плавании. Мы с ними сошлись отлично, и верили они мне безгранично. До сих пор у меня сохранилась записка с указанием потаенного места на одном из многочисленных рыбных заводов, где рыбаки – хозяева сохранили 265 тысяч царских рублей. Указывая мне свое потаенное место, эти люди просили меня воспользоваться этими деньгами, так как, по их словам, они знают, что я их не возьму себе, а употреблю для спасения России. К несчастью, обстоятельства сложились так, что я не добрался до заповедного места, да если бы и добрался, то, вероятно, не воспользовался бы сохраненным там кладом, ибо вскоре с очевидною ясностью вырисовалось неизбежное крушение всех наших усилий…
Для сигнализации во время плавания у меня был всего один комплект сигнальных флагов, на остальных шхунах имелись лишь ответные вымпела. Для взаимных переговоров мы широко пользовались семафором. Пищу мы варили в котелках на баке, что было далеко не безопасно в пожарном отношении. Для ночного освещения на каждой шхуне было по одному ручному свечному фонарю. В качестве противопожарных средств имелось по два ведра, а допотопная шхун-помпа исполняла обязанности водоотливной системы. На каждой шхуне двое старших офицеров помещались в небольшой убогой каютке на корме впереди рулевого; остальные люди ютились в носовом и среднем трюмах по способности. Одеты мы все были довольно неказисто, но ношение старых царских погон строго соблюдалось. Впрочем, благодаря теплому летнему времени большинство путешествовали совершенно нагишом, вследствие чего загорели ужасно. На случай штилевой погоды имелось по две пары весел. В каюте водилось неимоверное количество блох, а когда по мере продвижения на север мы въехали в необозримые камыши бесчисленных приволжских рукавов, к ним присоединились тучи комаров, что нас сильно мучило в течение всего похода. К моему особенному удовольствию, вся моя канцелярия сводилась к перу, к чернильнице, дневнику и большой переплетенной тетради, долженствовавшей изображать флагманский журнал.
Настроение наше было в общем прекрасно. Хоровые песни раздавались с утра до вечера то на одной, то на другой шхуне. Князь Мелькоманович был недурной поэт, и я помню распевавшиеся на мотив «Стеньки Разина» его перефразированные шуточные стихи:
В общем можно сказать, что оборудование нашей эскадры было весьма скудно, и я думаю, что старик Колумб едва ли отважился бы пуститься в свое знаменитое путешествие, имея под начальством такие убогие каравеллы. Тем не менее вера в наш успех была всеобщая; настроение, как я упоминал, было отличное, и если поход и не дал в итоге никаких достижений, то причина этого лежит в общем ходе военных действий, сложившихся в ту эпоху для нас неблагоприятно. Ко всему сказанному добавлю еще, что морские качества наших шхун были великолепны: они отлично держались в свежую погоду, прекрасно лавировали и очень круто держались к ветру, однако оснастка их была довольно неряшлива, вследствие чего на разных галсах их качества бывали различны. Этого никогда не встретишь на парусниках северных европейских морей, и в этом сказался славянский характер их владельцев. Особенно умиляли меня своеобразные морские термины, которые мне пришлось здесь услышать впервые. Они не имели ничего общего с нашей официальной терминологией, принятой испокон века на военном флоте, и носили чисто русский характер, со значительной примесью татарских и турецких корней. Так, перенести паруса с одного галса на другой называлось «облобачивать», а «шквал» назывался «чамра», это слово громко передавалось с корабля на корабль, когда на горизонте появлялось облако, предвещавшее шквал, и начинало пениться море. Таким криком рыбаки предупреждали взаимно друг друга о надвигающейся опасности.
