— Знаешь, — сказала ей тогда Евдокимка, — порой мне кажется, что ты стыдишься профессии отца. Хотя как ветеринара его все уважают.
— А тебе не кажется! — осталась верной своей категоричности и безапелляционности Серафима. — Она бесит меня. И ветеринару нашему это хорошо известно.
— Но почему бесит? Профессия как профессия.
— Потому что еще в то время, когда он поступал в зооветеринарный техникум, я умоляла его не делать этого, а идти в медицинское училище, чтобы со временем стать нормальным, человеческим, а не скотским, хирургом. И когда он поступал в сельхозакадемию, тоже просила не делать этого. У него была возможность учиться в обычном медицинском институте. А теперь я готова выцарапать глаза каждому, кто посмеет бросить мне вслед: «Ветеринарша»!
— Наверное, поэтому в спину тебе, в большинстве случаев, бросают другое — «Атаманша».
— Потому что фамилия повстанческая — Гайдук. Однако это прозвище мне импонирует, поскольку отвечает сути моего характера.
Вопрос Евдокимки о научных изысканиях отца в самом деле мог бы показаться несвоевременным, однако девушка была приятно удивлена, услышав, как отец бодро объявил:
— А я и не отрекаюсь от кандидатской, — он с трудом развернул нетерпеливого буланого, спешившего присоединиться к своим боевым собратьям, уже бившим копытами у ворот больничной территории. — Только тема ее будет несколько иной, более актуальной.
— Почему? Ты отказался от темы, которая уже утверждена?
— Война многое переменила, — проговорил отец, озорно как-то подмигнув. — И мою тему тоже. Теперь она коснется развертывания госпиталей полевой ветеринарной хирургии в условиях боевых действий. Кстати, материала я уже успел собрать столько, — заговорщицки, вполголоса, сообщил он приблизившимся к нему девушкам, — что на две диссертации хватит. Дожить бы только до окончания войны.
— Вы обязательно доживете, — тут же выпалила Корнева, опережая какие-либо проявления чувств со стороны Евдокимки. — И защититесь.
— Вашими устами, Вера, да судьбу бы приворожить.
— Считайте, что уже. Кстати, мать моя была сельской знахаркой и колдуньей. Как и все прочие женщины из ее рода.
Когда всадники оставили территорию госпиталя, Евдокимка с грустью в голосе произнесла:
— А ведь он сказал неправду.
— Какую неправду? — насторожилась Корнева. — Что сменил тему или что стал командиром роты?
— Что в конечном итоге ему приказали стать этим командиром, лишив должности ветеринарного врача. Уверена: он упорно настаивал на своем праве стать настоящим, боевым, а не ветеринарным, офицером. Чтобы жена не стыдилась его.
Вера на несколько мгновений задумалась, потом пожала плечами:
— Это неправильно. В армии много всяческих профессий и должностей. Получается, что наш эскулап-капитан тоже ненастоящий офицер? По-твоему, тот, кто занимается ремонтом самолетов, танков или кораблей, — тоже должен стыдиться своей участи?
— Это не «по-моему», — с грустью заметила Евдокимка. — Я здесь вообще ни при чем. Просто, когда он появился в доме в офицерской форме и сказал, что будет служить ветеринарным врачом, мать ехидно заметила: «Ну, вот. Все остальные мужья вернутся с войны боевыми офицерами, а мой — ветеринаром».
— Жестокая она женщина, хоть и твоя мать.
— До жестокости, возможно, и не доходит, но слишком уж властная. Она ведь у нас — первая, везде и во всем.
— Понятно… А отец — просто ветеринар, влюбленный в лошадей и в свою работу. Вот только жена его этой профессии стыдится.
— Она хотела, чтобы он стал настоящим хирургом, человеческим… Впрочем, тебе все это не интересно.
Корнева не отозвалась на зов сестры-хозяйки Игнатьевны, проигнорировала комплимент «Верочка, вы, как всегда, бесподобны» престарелого холостяка стоматолога Зельмана, и только тогда произнесла:
— До этой встречи с твоим отцом действительно вряд ли было бы интересно. Что же касается судьбы твоего отца, то, хотя на войне загадывать не принято, но уж он-то в самом деле останется жив и станет доктором наук.
— Лучше признайся, что он тебе очень понравился, — благодушно укорила ее Евдокимка.
— Даже не пытаюсь скрывать.
Евдокимка удивленно взглянула на подругу, не желая верить, что слова эти услышала именно от нее.
— А как же эскулап-капитан?
Корнева несколько раз порывалась объяснить свое нынешнее отношение к Зотенко, но всякий раз обреченно махала рукой, отказываясь от этого намерения раньше, чем было произнесено хотя бы слово.
— Знаешь, чего не хватает таким людям, как твой отец, чтобы добиться в жизни всего, о чем они мечтают?
— Наверное, этого не знает никто.
— Напрасно ты так думаешь. На самом же деле ему не хватает женщины, которая бы видела в нем будущего ученого, профессора; женщины, способной восхищаться его успехами, им самим.
— Слушай, как же правильно ты все поняла! — широко открыла глаза от удивления Степная Воительница. — Даже мне самой помогла понять.
