— Жалко стало. Тем более что к нам пристегнулись еще какие-то машины, и мы оказались не в конце колонны, а в ее глубине. А потом и сама, тетеря сонная, уснула.
— Да… Мы с тобой — еще те часовые!
— Зато выспались. И главное, что мы уже у самого Днепра. Где-то неподалеку должна быть переправа. Как ее там называли?
— Говорят, сама переправа проходит по южной оконечности острова Хортица, — уточнил младший лейтенант, залегший неподалеку. До этого он приказным тоном пытался заставить водителя тоже покинуть машину, но тот, очевидно, решил, что если уж суждено погибнуть, то вместе с грузовиком, и, открыв дверцу кабины, продолжал попытки задним ходом вывести его на равнину. — Если только удастся дотянуть до этой переправы.
Что скрывается за этим «если», Евдокимка поняла чуть позже — когда с помощью солдат маршевой роты, отправлявшейся на передовую, им с трудом удалось вытолкать машину на дорогу и буквально втиснуть ее в колонну войск и беженцев.
Они еще трижды попадали под бомбежку, от чего не спасали ни зенитки, ни те несколько истребителей, которые, неся потери, пытались прикрывать колонну с воздуха, где преимущество немцев по-прежнему оставалось неоспоримым. На самой переправе саперы жертвенно восстанавливали понтонные и наплавные деревянные части или же заменяли их запасными прямо под вражескими бомбами. До острова их экипаж добраться все же сумел, но во время налета осколок повредил мотор грузовика. Тюки с госпитальным бельем пришлось срочно распихивать по уцелевшим повозкам и уже вместе с ними переправляться через левый рукав реки.
На наплавной мост Евдокимка уже вступала с каким-то странным предчувствием, которое обычно предшествует самому страшному, что может произойти с человеком на войне. Она переживала то душевное состояние, когда чувство самосохранения требовало оставаться на острове, забиться под один из прибрежных скальных выступов, чтобы дождаться там ночи и таким образом уцелеть, во что бы то ни стало — уцелеть. Однако приказ, чувство долга и солдатского товарищества вынуждали ее снова окунаться в самый ад, где полуразрушенные повозки люди сталкивали в воду вместе с лошадьми; где офицеры яростно шли друг на друга с пистолетами в руках, а стоны раненых заглушались отборным солдатским матом и где осколки сбитых самолетов усеивали обочины переправы вместе с осколками бомб, щепками и мощными «султанами» холодной речной воды.
Последнее, что Евдокимке запомнилось на переправе, — это как эскулап-капитан вырвал из ее руки уздечку впряженной лошади и, схватив за предплечье, толкнул вперед.
— На берег, — как-то страшно тараща глаза, орал он ей, как оглушенной, на ухо. — Кончай бузу! Приближается новая волна самолетов, давай скорее на берег! Подводу дотянут и без тебя, — гнал он ее по кромке переправы вслед за Верой Корневой.
Когда до спасительного берега оставалось буквально несколько шагов, какая-то сила вырвала ее из солдатской массы и, раскроив болью плечо, швырнула на каменистое мелководье…
Выслушивая подполковника, Шербетов уже по ходу делал себе кое-какие пометки, готовясь к встрече с Анной Жерми.
— То, что в свое время Жерми инструктировала белогвардейских контрразведчиков и что она приходится дочерью Подвашецкому, делает ее неоценимой, — подытожил полковник. — Причем независимо от того, каким образом командование решит использовать ее: то ли в разведшколе, то ли в агентурной работе за рубежом. Сегодня же доложу о ней и попрошу разрешения доставить в Москву. Не исключено, что тебе, как ее первооткрывателю и поручителю, придется лететь вместе с нами.
— Если учесть, что судьба поручителя всегда сродни судьбе заложника…
— Ты правильно понимаешь и ситуацию, и меру ответственности, подполковник. Сейчас же садись в мою машину и, не позже чем через час, доставь свою Жерми в этот кабинет. Прежде чем докладывать командованию, я должен увидеть эту женщину и задать ей несколько вопросов.
Найти Анну оказалось несложно. Она прохаживалась у канцелярии госпиталя, куда ее вызвал лейтенант из особого отдела, очень уж ему фамилия новой медсестры показалась странной. Особист этот уже сидел у начальника госпиталя, расспрашивая о том, каким образом сотрудница попала в его часть. Сама Жерми, в ожидании беседы, оставалась высокомерно хладнокровной, и даже не курила.
— Да ты не волнуйся, сейчас все уладим, — молвил Гайдук, узнав, в чем дело.
— Когда надо мной нависает опасность, я всегда становлюсь максимально собранной, — Жерми продемонстрировала свое олимпийское спокойствие.
— Молодец. Мне бы твою выдержку.
— Еще выработаешь, майор.
— Уже подполковник.
— Вот видишь, какой неожиданный взлет. И это — при твоей-то несдержанности.
Войдя в кабинет, Гайдук тут же представился, предъявив начальнику госпиталя удостоверение, и поинтересовался, что тут происходит.
— Да вот, лейтенанта насторожила фамилия моей новой фельдшерицы Жерми.
— Что, в самом деле? — уточнил Гайдук у скелетообразного лейтенанта-очкарика с цыплячьей шеей.
— Жерми Анна Альбертовна… Согласитесь, товарищ подполковник…
