Что-то похожее на тоску шевельнулось в его очерствевшей душе, но он тут же задавил это чувство. Эмоции — непозволительная роскошь в их мире. Нужна только холодная голова и твердая рука.
Он решительно повернулся спиной к станции и шагнул в черный провал туннеля. Фонарь на его плече вырвал из темноты первые метры ржавых рельсов, уходящих в бесконечность.
Рыжий, бросив последний тоскливый взгляд на «Маяковскую», поспешил за ним, его шаги гулко отдавались в наступившей тишине.
Провожающие молча смотрели им вслед, пока два удаляющихся огонька не скрылись за первым поворотом туннеля.
Ирина Петровна еще долго стояла, вглядываясь во мрак, словно пытаясь силой своей воли удержать их, вернуть, или хотя бы осветить им путь. Потом она тяжело вздохнула, провела рукой по лицу, стирая непрошеную слезу, и повернулась к оставшимся.
«Ну что ж… будем ждать. И молиться,» — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все. — «А пока… жизнь продолжается. У каждого своя работа. За дело, товарищи.»
Люди медленно, неохотно расходились по своим закуткам, унося с собой тяжесть прощания и слабую, почти угасшую искру надежды.
Станция «Маяковская» снова погрузилась в свое обычное состояние тревожного ожидания, но теперь к нему добавилось еще одно чувство — щемящее чувство потери и неизвестности. Дверь захлопнулась. Кости были брошены.
Последний провожающий силуэт скрылся за поворотом, и сразу стало по-другому. Пока они чувствовали за спиной взгляды оставшихся на «Маяковской», была какая-то иллюзия связи, тонкая ниточка, протянутая из их хрупкого мирка в эту враждебную пустоту. Теперь ниточка оборвалась. Они остались одни.
Седой не стал долго мешкать у входа в основной южный туннель. По его расчетам, этот путь, хоть и самый прямой к предполагаемому выходу на поверхность в районе «Новокузнецкой», мог быть под наблюдением или патрулироваться обитателями соседних, не всегда дружественных станций. Вместо этого он свернул в неприметный пролом в стене, частично заваленный обломками бетона и арматурой, который вел в узкий служебный коллектор, шедший параллельно основным путям. Когда-то здесь, вероятно, проходили силовые кабели или дренажные системы. Теперь это был просто узкий, воняющий сыростью и гнилью лаз, в котором едва можно было разойтись двоим.
«За мной. Смотри под ноги и старайся не шуметь,» — коротко бросил Седой через плечо, включая налобный фонарь на «Луче-2077», который давал ровный, хотя и не слишком яркий зеленоватый свет. Основной фонарь он пока экономил.
Рыжий, стараясь не отставать, протиснулся следом. Здесь, в замкнутом пространстве, тьма казалась еще гуще, давила на барабанные перепонки. Запахи ударили в нос с новой силой: застарелая плесень, ржавый металл, что-то кислое и тошнотворное, напоминающее запах дохлых крыс. Под ногами хлюпала вода, смешанная с какой-то слизью, чавкали обломки кирпича и мусор. С потолка то и дело срывались тяжелые, холодные капли.
«Фу, гадость какая,» — невольно вырвалось у Рыжего, когда он вляпался по щиколотку в особенно глубокую лужу.
«Тихо, — шикнул Седой, не оборачиваясь. — Привыкай. Дальше будет только хуже. И запомни: любой лишний звук здесь может стоить нам жизни. Слушай.»
Они замерли. В тишине, нарушаемой лишь их собственным прерывистым дыханием и мерным капаньем воды, стали различимы другие звуки. Далекий, едва уловимый гул — то ли ветер в заброшенных вентиляционных шахтах, то ли движение поездов-призраков в глубине туннелей, как рассказывали старожилы. Шорохи, скрипы, будто кто-то невидимый ворочался во тьме. Рыжий почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Ему отчаянно захотелось оглянуться, посветить фонарем во все стороны, но он сдержался, помня приказ Седого.
Километра полтора они шли этим коллектором, периодически протискиваясь через завалы или перелезая через ржавые, перекошенные трубы. Седой двигался уверенно, почти бесшумно, его тренированное тело легко приспосабливалось к неровностям пути. Рыжий же то и дело спотыкался, цеплялся рюкзаком за торчащую арматуру, шумно дышал. Пару раз Седой останавливался, бросая на него короткий, недовольный взгляд, и Рыжий тут же старался идти тише, хотя сердце его колотилось где-то в горле.
Наконец, Седой остановился у узкого пролаза, ведущего наверх. «Здесь выходим на основные пути. Будь начеку. Отсюда уже могут быть сюрпризы.»
Они выбрались в просторный, гулкий мрак двухпутного туннеля. Здесь было немного посвободнее, но и ощущение незащищенности усилилось. Лучи их фонарей выхватывали из темноты лишь небольшие участки пространства — ржавые, покрытые многолетним слоем пыли рельсы, шпалы, утонувшие в грязи, оплетенные паутиной кабели вдоль стен. В воздухе висела тяжелая, застоявшаяся пыль, пахло креозотом и чем-то еще, незнакомым и тревожным.
Седой активировал счетчик Гейгера на «Луче». Тихий треск дозиметра был почти успокаивающим в этой мертвой тишине. «Фон в норме, — констатировал он. — Идем по правому пути. Держись от меня метрах в пяти, следи за тылом.»