Пока Рыжий приходил в себя и перевязывал плечо, Седой быстро обыскал тела убитых рейдеров. Добыча была небогатой, но кое-что полезное все же нашлось. У бородача с дробовиком он забрал сам дробовик — старый, двуствольный, но вполне рабочий, и десяток патронов к нему. У других нашлось несколько банок тушенки сомнительного происхождения (Седой понюхал одну — вроде, не совсем тухлая), полбуханки черствого хлеба, несколько крышек от «Ядер-Колы» и пара самодельных гранат, сделанных из консервных банок и начиненных порохом и гвоздями. Одну такую гранату Седой с сомнением повертел в руках, потом сунул в карман. Может, и пригодится. Патронов к автомату или карабину у рейдеров не оказалось — видимо, они больше полагались на холодное оружие и свою дикую ярость.
«Ну вот, — сказал Седой, заканчивая обыск. — Теперь у нас есть чем отбиваться и чем перекусить. И ты, Рыжий, получил свой первый настоящий боевой опыт. Запомни этот урок: в этих норах расслабляться нельзя ни на секунду. Смерть всегда ходит где-то рядом.»
Рыжий молча кивнул. Он еще долго будет помнить этот бой — грохот выстрелов, дикие крики рейдеров, запах крови и пороха, и леденящий ужас, когда смерть заглянула ему прямо в глаза. Но он выжил. И это было главным.
Седой посмотрел на жарящуюся на костре человеческую ногу. Его лицо не дрогнуло. «Пошли отсюда, — сказал он. — Пока сюда на запах не сбежались другие «гурманы». Путь у нас еще долгий.»
Они быстро покинули место недавней стычки, углубляясь все дальше в мрачные и опасные коллекторы. Каждый из них понимал, что это было лишь первое серьезное испытание. И впереди их ждало еще много таких «встреч».
Коллекторы, казалось, не закончатся никогда. Узкие, вонючие, переплетающиеся в немыслимый лабиринт, они высасывали силы и давили на психику. После стычки с «Трубными Дьяволами» Седой вел их еще более осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь, но, к счастью, больше им никто не встретился — то ли рейдеры были единственными хозяевами этого участка, то ли слухи об их судьбе уже разнеслись по подземным «телеграфам».
Наконец, после нескольких часов блужданий по указаниям Крота, который, кажется, и впрямь знал эти норы как свои пять пальцев, Седой остановился у почти полностью заваленного прохода. Из-за обломков бетона и сплющенных ржавых труб пробивался слабый, едва заметный дневной свет и чувствовалась легкая тяга воздуха, пахнущего пылью и чем-то еще, незнакомым и свежим после затхлости подземелий.
«Похоже, это оно,» — сказал Седой, указывая на завал. «Крот упоминал старый вентиляционный ствол, выходящий на поверхность где-то в районе бывшей промзоны. Если мы разгребем этот завал, сможем выбраться наверх.»
Работа была не из легких. Обломки были тяжелыми, а пространство — ограниченным. Но перспектива снова увидеть небо, пусть и радиоактивное, придавала сил. Через час, обливаясь потом и сдирая кожу на руках, они расчистили достаточно узкий лаз, чтобы можно было протиснуться.
«Я первый,» — Седой передал свой рюкзак Рыжему. «Если что — сразу назад и уходим другим путем. Понял?»
Рыжий молча кивнул, его лицо было напряженным.
Протиснувшись через завал, Седой оказался у основания широкой вентиляционной шахты. Вверх уходили ржавые, покрытые слизью скобы металлической лестницы. Далеко наверху виднелся тусклый прямоугольник дневного света. Он проверил лестницу — держалась она на удивление крепко.
«Чисто, — крикнул он вниз Рыжему. — Лезь. И не смотри вниз.»
Подъем был долгим и утомительным. Ступенька за ступенькой, метр за метром. Наконец, они выбрались на поверхность.
Первое, что ударило в нос — это запахи. Резкие, непривычные после подземелий: запах гари, сырой земли, гниющих листьев и чего-то неуловимо химического. Потом — свет. Не яркий, слепящий, а тусклый, серый свет пасмурного дня, пробивающийся сквозь низкие, тяжелые тучи. Но даже он после почти полной темноты туннелей заставил глаза Седого и Рыжего болезненно зажмуриться. И, наконец, — пространство. Огромное, безграничное, давящее своей пустотой и разрухой.
Они стояли на крыше какого-то полуразрушенного промышленного здания. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались руины некогда огромного города. Остовы многоэтажек, похожие на выщербленные зубы великана; скелеты заводских цехов с выбитыми окнами и обвалившимися крышами; заросшие бурьяном и молодыми деревцами улицы, заваленные обломками бетона и ржавеющими машинами. Тишина стояла почти абсолютная, нарушаемая лишь свистом ветра в пустых оконных проемах да карканьем редких ворон-мутантов.
Рыжий, для которого это был практически первый выход на «большую землю» за пределами редких, коротких вылазок с Бородой в ближайшие к «Маяковской» развалины, замер, ошеломленный этим зрелищем. Он читал в довоенных книгах о Москве, о ее широких проспектах, величественных зданиях, миллионах жителей. И вот теперь он видел то, что от нее осталось. Безмолвный, мертвый памятник человеческой глупости.