«Сердце кровью обливается», – произнесла она голосом, сорвавшимся на писк, и папа придвинулся и положил дрожащую от неприязни ладонь ей на руку, но это ее не остановило. «Сердце кровью обливается», – продолжала она. Куинни сбежала посреди ночи, не сказав ей ни слова, так что она не смогла ее предостеречь. Никто не знает, как она сбежала, у садовой стены возле беседки нашли тачку, но в проулке с другой стороны стоял полицейский. Должно быть, до самого конца проулка ей, статной красавице, пришлось красться, как кошке, по верху стены, а потом она спрыгнула в сад углового дома и, пока никто не видел, вышла за ворота. Куинни не знала, что такое страх; тетя Лили часто говорила ей, что надо быть благоразумнее. Тетя Лили хотела предостеречь ее, чтобы она не возвращалась в Саутгемптон. Они обе оттуда родом, и она наверняка направится туда. С тех самых пор, как Куинни узнала, что мистер Мейсон получил должность в Остенде в тот же день, как услышал, что Гарри умер, она была сама не своя, а потом, после того как пришел тот бородатый инспектор и стал задавать все эти вопросы, она превратилась в какое-то бессловесное животное, не могла говорить и не понимала человеческую речь, а только смотрела в одну точку и вела себя по-звериному. Она точно вернется в родной город. Но, разумеется, бородатому инспектору известно, откуда они обе родом, прямо он этого не сказал, но он все знает. Мама, которая раз десять пыталась заговорить, но оставалась неуслышанной, взяла правой рукой мою правую ладонь, левой – левую ладонь Нэнси, потом положила ладонь Нэнси на мою и круговым церемониальным жестом велела нам выйти из комнаты.
– Слушай, эти взрослые вообще умеют разговаривать? – спросила я в коридоре.
Нэнси хихикнула и сказала:
– Папа говорит про тетю Лили, что ему так и хочется накрыть клетку платком, а нельзя.
Потом она вспомнила, что отец умер, и заплакала.
Я вытерла ей слезы и отвела ее в столовую. Чай уже убрали, и Мэри с Корделией делали уроки. Они сказали: «Привет, Нэнси», а я пошла за своими учебниками. Когда я вернулась, они рассказывали ей какой-то смешной случай, приключившийся в школе во время молитвы, и я сделала арифметику и алгебру. Потом Нэнси слушала, как Мэри и Корделия повторяют французские и немецкие глаголы, но время от времени поднимала глаза от страницы и уныло осматривала комнату. Она положила руку на сиденье своего кресла и оторвала один из кусочков от потертой, облупившейся кожаной обивки. Ее взгляд, полный сомнения, скользнул по нашим лицам. Видно было, что она слышала, как другие девочки в школе называли нас странными и очень бедными. Она почувствовала себя не в своей тарелке еще раньше, чем предсказывала Кейт, возможно, потому, что любые впечатления сразу проникали в ее скудный разум и вольготно обустраивались там. Наша семья не на шутку ее напугала. У нас с ней было так мало общего, что мы с Мэри восхитились находчивостью Корделии, когда та додумалась сказать, что мы все мечтаем о таких же длинных, густых, белокурых и ухоженных волосах, как у Нэнси. Судя по ее реакции, она считала, что именно такими замечаниями и обмениваются здравомыслящие люди. Она с улыбкой поправила бант и ответила, что ее волосы, наверное, выглядят ужасно, ей всегда моют голову перед первым днем занятий, но в этот раз такой возможности не было из-за папы.
Голос ее угас, и Мэри тут же предложила:
– Давайте помоем волосы. Нам как раз пора это сделать.
– Какая хорошая идея, – сказала я. – Пойду спрошу у Кейт, есть ли в доме каштаны.
И Нэнси воскликнула:
– Как, вы моете голову каштанами?
Мы все покатились со смеху и объяснили, что смеемся не над ней, а надо мной, потому что я заговорила о каштанах, прежде чем мы рассказали, что в нашей семье зимнее мытье головы – это своего рода вечеринка. На самом деле Мэри хотела подбодрить страдающую гостью, разделив с ней одну из главных наших радостей. Обычно мы шли в ванную с чайниками горячей воды и мыли друг другу волосы, а потом спускались в гостиную, и Ричард Куин, которому по такому случаю разрешалось не ложиться допоздна, помогал нам их сушить, растирая наши головы горячими махровыми полотенцами, что ему очень нравилось, потому что, по его словам, это была единственная возможность поиздеваться над своими жестокими старшими сестрами; одновременно мы жарили на углях каштаны и ели их очень горячими, запивая ледяным молоком, которое заранее выставляли за окно охлаждаться.
