– Не на тете Нэтти, она та еще хитрюга, я прекрасно понимаю, чего опасается бедняжка Нэнси… всё в порядке, и дядя Мэт, и тетя Клара – очень славные люди, не то что Нэтти, – ответила она и со смешком взглянула на моих родителей, как если бы не сомневалась, что они с пониманием и сочувствием отнесутся к забавной партизанской войне в этой семье. Они любезно ответили на ее улыбку, но я знала, что они были подавлены. Когда я снова поднялась, Нэнси стояла в дверях; я думала, она обрадуется, когда услышит, что дядя Мэт женат на тете Кларе, а не на тете Нэтти, но она просто застыла как столб. Наконец она сдавленно произнесла:
– Я не могу мыть голову.
– Брось, будь умницей, это весело, – сказала я.
– Я все время плачу. Мне лучше остаться одной, чтобы никто меня такой не видел, – пробормотала она.
Я слышала, как Корделия и Мэри взбивают в ванной пену. Я позвала их и, когда они пришли, сказала:
– Слушайте, Нэнси не хочет мыть голову с нами, потому что мы увидим, как она плачет. Скажите ей, что всё в порядке.
– Мы не подумаем о тебе плохо, если ты заплачешь, – заверила ее Корделия. – Мы всегда плачем, когда расстраиваемся.
– Да, – сказала Мэри, – а ведь ни у одной из нас никогда и близко не случалось ничего подобного, как у тебя. Право, было бы очень странно, если бы ты, потеряв папу, совсем не плакала.
– Да, это больнее, чем змеиный укус, – добавила я. – Плачь сколько угодно, можешь делать это прямо во время мытья головы.
– Просто притворись, что нас здесь нет, – сказала Корделия.
Но Нэнси с тревогой смотрела на трех малознакомых девочек в потрепанных капотах, которых все считали странными и которые стояли вокруг нее и уговаривали ее поплакать.
– Ну, это ведь неправильно, – уклончиво ответила она, мы с ней действительно мыслили совершенно по-разному. Нам казалось, что девочка, чей отец только что умер и на чью мать упали подозрения в его убийстве, перенеслась в мир шекспировских трагедий; ее резко вырвали из привычной жизни, и мы хотели помочь ей освоиться в новом мире и выплеснуть эмоции. Мы полагали, что, если не позволить ей бродить взад-вперед по комнате, разражаться крупными слезами и кричать, изливая сердечное горе, во вселенной возникнет такая же дыра, какая осталась бы после леди Макбет, если бы кто-то вырезал ее сцену с хождением во сне. Но Нэнси видела ситуацию совершенно в ином свете. Она мало что знала, но усвоила, что плакать стыдно. Возможно, ей внушили, что своим неуместным ревом она делает тяжелую участь тети Лили еще тяжелее. По этой причине она смотрела на нас с растерянным осуждением, и мы отошли.
Но мытье волос прошло не так уж плохо. Когда мы спустились в гостиную, там была только тетя Лили. Мама отлучилась распорядиться насчет ужина, а папа вошел с тремя бокалами и одной из бутылок, которые подарил ему производитель маргарина. Он спросил тетю Лили, не желает ли та хереса, а потом взглянул на этикетку и негромко произнес вежливым и отстраненным голосом, свидетельствовавшим о безразличии, что, похоже, это портвейн. Но тетя Лили сказала, что тем лучше, ведь, насколько она понимает, портвейн – безалкогольный напиток. Папа, с минуту поколебавшись, ответил: «Что ж, нет никакой выгоды в том, чтобы считать портвейн безалкогольным напитком, если ты не трезвенник» – и наполнил бокал.
Папа не имел в виду ничего сверх того, что сказал, он просто обдумывал откровенно ошибочное заявление, будто портвейн – это безалкогольный напиток, и задавался вопросом, служит ли оно какой-то полезной цели, или его надлежит выполоть и отбросить в сторону, подобно любым другим интеллектуальным сорнякам. Но тетя Лили не привыкла к замечаниям, не касавшимся ее лично, и его ответ привел ее в смятение. Она бросила на папу пронзительный взгляд, который стоило бы направить в сторону камина, на нас с сестрами, поскольку мы (как выяснилось много лет спустя, когда мы впервые заговорили о том случае между собой) одновременно вспомнили, как видели ее в кондитерской распивающей херес без какого-либо отвращения к его градусу. Мы вспомнили об этом без малейшего злого умысла – наоборот, именно благодаря этому маленькому случаю возникла наша прочная привязанность к тете Лили, поскольку мы поняли, что она на самом деле не настоящая взрослая и ей, подобно детям, приходится постоянно защищаться от критиков, которые просят от нее больше, чем она может дать. Кроме того, в конце концов она пришла к выводу, что наш папа хороший, и нам это понравилось. Она отвела от него взгляд и добродушно сказала: «Ах, да вы, я вижу, большой насмешник» – и уверенно взялась за свой бокал портвейна.
