– Кейт, как же странно, что еще в прошлое Рождество мы не знали тебя, а ты не знала нас! – воскликнула я.
– В прошлое Рождество я была в родном городе, куда больше никогда не поеду, – сказала она, глядя в зеркало гардероба на свое лицо под огромной шляпой, которое казалось выстроганным из дерева.
Заметив на ее щеках слезы, мы сказали, что нам очень жаль, и спросили, кто не позволяет ей вернуться, но она ответила:
– Если бы я захотела вернуться, никто бы не смог мне помешать, даже моя мать. Просто мне больше нравится здесь, с вами и вашими родителями.
Мы поняли, что Кейт выглядит такой серьезной не из-за печали, а от счастья – как те крупные псы на ферме в Пентландах, сидевшие вечерами возле очага у ног мистера Уира, – и мы погладили ее, словно она тоже была большой собакой. Но сделали это без намека на высокомерие. Мы глубоко уважали Кейт, потому что не раз видели ее в деле: как она засовывает руку в духовку, пока на кухонном столе за ее спиной дожидается противень с формами из сырого теста, через секунду достает ее, качает головой, строго говорит: «Рано», потом повторяет это еще три-четыре раза, всегда со словами: «Рано», а потом неожиданно восклицает: «Пора», и ее выпечка всегда получается вкуснее, чем у кого-либо другого. Вдобавок ее мать тридцать лет проработала прачкой в Портсмуте, прежде чем прошлым летом по причинам, которые мы никак не могли выяснить, вынужденно переехала в Уимблдон, поэтому Кейт знала много секретов стирки, и после нее даже наше ужасное зимнее нижнее белье не кололось. Она управлялась с кухней так же хорошо, как мама с фортепиано.
Мы сказали Кейт, что, кажется, шляпке до совершенства недостает еще одной булавки, которую мы обязательно сделаем ко дню подарков[22], и в этот момент вошла мама, сияющая, словно перед выступлением на сцене. Выглядела она неважно. Из-за утраты мебели тети Клары, постыдных обстоятельств нашего переезда из Эдинбурга в Лавгроув и той загадочной истории с мэром и мэршей она сильно похудела и, кроме того, слишком перетрудилась, когда мастерила игрушки для нас. Но было рождественское утро, и она усилием воли превратила себя в звезду. Мы окружили ее и расцеловали с обожанием, а она велела нам быстрее одеваться и спускаться к завтраку, мы уже опаздываем, мы не успеем открыть подарки и порадоваться им, прежде чем отправимся в церковь. Потом она ускользнула прочь со странным возгласом, какой издавала всегда, когда вспоминала о срочных делах, и который, как я поняла спустя годы, очень напоминал крик скворца, готового взмыть над землей. Кейт увела Ричарда Куина, чтобы умыть и одеть, а мы по очереди сходили в ванную. Пока одна из нас умывалась, остальные разбирали свои чулки, полные лучших рождественских подарков, какие нам когда-либо дарили. Там лежали куколки – хотя мы уже почти выросли из игрушек, нам нравилось всюду носить их с собой; венки из ракушек и сургуча – в них можно было представлять себя на балу в Букингемском дворце, венском Хофбурге или петербургском Зимнем дворце, в которых папа побывал в молодости; а также прелестные расписные пеналы – каждое Рождество мы находили в рождественских чулках по новому пеналу с выведенным золотой краской годом; и пакетики с разноцветным засахаренным миндалем. Потом мы надели свои лучшие наряды, которые, как и мамина одежда, постороннему взгляду могли показаться скромными.
Комнаты, разумеется, преобразились в зеленые дворцовые покои. Родители украсили их остролистом, омелой и пушистыми веточками гамамелиса, который рос в саду. Во главе стола сидел наш очень красивый папа. Конечно, нельзя сравнивать человека с лошадью, но у самых замечательных коней, резвых и неукротимых, в глазах горят звездочки, и папины глаза сияли сейчас точно так же. Мы поцеловали его, и он обстоятельно поздравил каждую из нас. Потом Кейт принесла в столовую Ричарда Куина, и тот, увидев папу, раскинул руки и сказал просто: «O». Даже самый недалекий человек понял бы, что это идеально круглое «О» наполнено обожанием. Папа с не меньшим обожанием улыбнулся ему и сказал: «Счастливого Рождества, Ричард Куин». Мама, непривычно тихая и умиротворенная, стояла позади и задумчиво любовалась ими.
