Чтобы Констанция не получила подарки задолго до Рождества и не почувствовала себя обязанной прислать что-то в ответ, мама договорилась о доставке на другой конец Лондона с одной из местных курьерских повозок, ползавших в ту пору по пригороду, и заставила курьера пообещать вручить их не раньше сочельника; тогда Констанция не успела бы отправить ответную посылку. Но пока мы занимались тем, чем обычно занимаемся в сочельник – вымыли головы и сели сушить их у огня, жаря на нем каштаны и запивая их молоком, – мама пережила один из счастливейших моментов своей жизни. Внезапно мы услышали перестук копыт и звон бубенцов. Мама мгновенно поняла, что на другом конце Лондона Констанция, движимая столь же сильной любовью, приняла такие же деликатные предосторожности и прислала нам подарки со своим местным курьером. Мама проговорила это речитативом, подобным протяжному сигналу фанфар, и бросилась на улицу, чтобы проверить свою догадку, и оказалась права. Когда мы, спотыкаясь о подолы халатов, подошли следом за ней к входной двери, то увидели, как она принимает очень красивые старомодные свертки, выглядевшие так, словно они прибыли из какой-то далекой страны, и перевязанные диковинной белой тесьмой с красным узором, вышитым крестиком. Мама, разумеется, не позволила нам их открыть и унесла свертки в папин кабинет к остальным подаркам, которые нам должны были вручить рождественским утром, а затем поспешила вернуть нас обратно к камину, потому что наши волосы еще не высохли. Она села рядом и заплакала от радости, что Констанция по-прежнему ее любит. Тем вечером мы лежали в кроватях и слушали голоса родителей, наряжавших елку в комнате внизу, и мамин голос был свеж и звонок, словно песня дрозда. Раз или два родители долго смеялись.
До четырех часов дня Рождество проходило лучше некуда. Правда, накануне мы долго не ложились спать и потому проснулись поздно, но сразу нашли в изножьях своих кроватей чулки. Не успели мы в них заглянуть, как в комнату на нетвердых ножках вошел Ричард Куин, держа перед собой большой чулок, который ему одолжила мама, потому что в его носочки ничего бы не поместилось. Он не мог заставить себя заглянуть внутрь, боясь не выдержать своей радости.
– Там солдатики? – спросил он сиплым от волнения голосом.
Он просил оловянных солдатиков на Рождество, день рождения и всякий раз, когда кто-нибудь дарил ему деньги. Мы ответили, что да, наверняка, но он так измучился в предвкушении дня несказанных удовольствий, что не мог собраться с силами и заглянуть в чулок. Мы уговаривали его быть мужчиной и достать подарок, но он с застывшим взглядом сел на кровать Мэри и, раскачиваясь, выдохнул:
– А внизу тоже подарки? Еще лучше, да?
Мы ответили, что да, они лежат в гостиной, под елкой, как и в прошлом году, когда мы жили в Эдинбурге.
– Тогда нужно скорее спуститься и забрать их, пока ничего не случилось, а потом вернуться сюда! – выпалил Ричард Куин.
– Ну вот еще, – сказала Мэри, прижимая его к себе. – У нас есть все время на свете. – Эту фразу часто произносила мама, когда мы слишком торопили события.
Его лицо стало жалобным, и он воскликнул:
– А вот и нет, а вот и нет!
Мэри обняла его еще крепче, и они вместе начали раскачиваться, тик-так, тик-так, она напевала: «У нас есть все время на свете», он в ответ тянул: «Вот и нет, вот и нет, вот и нет», его нежное, как персик, личико стало озорным, и он хитро посматривал на нас из-под черных ресниц своими серыми глазами.
Мы с Корделией подошли и опустились на колени рядом, она поцеловала его левую ножку, а я – правую, Мэри продолжала напевать: «У нас есть все время на свете», а он повторял: «Вот и нет, вот и нет», и на его бледных розовых губах собирались пузырьки смеха. Нам всем хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.
Потом вошла Кейт и нагнулась к нам для поцелуя, и мы разом обняли ее, а Ричард Куин начал карабкаться вверх по ее лифу, пока она не забрала его из рук Мэри. Мы все очень любили Кейт, а она – нас, особенно маму, хотя, похоже, слегка ее побаивалась, и мы догадывались, что Кейт чем-то ее огорчила. Она подарила нам чудесные подарки: каждой из девочек по носовому платку с ажурной каймой ручной работы – на них она рельефными белыми буквами вышила наши полные имена, – а Ричарду Куину – две караульные будки с двумя гвардейцами в киверах[21]. Мы подарили ей шляпные булавки с сургучными головками в форме цветков, которые нам помог сделать папа. Кейт сбегала наверх и принесла свою громадную шляпу. В те дни подобные головные уборы носили женщины из разных слоев общества, а кое-кто из них, например Кейт, в которой для обычной служанки было слишком много от цыганки, мог похвастаться шляпой, больше напоминавшей тележное колесо, украшенное перьями. Она водрузила ее на голову, приколола нашими булавками и принялась вертеться, по-прежнему напоминая дюжего моряка в женском платье. Вряд ли в этой шляпе выражалось ее желание прихорошиться. Скорее она надевала ее как униформу.
