Возле наших тарелок лежали праздничные головные уборы, которые мы сразу надели и не снимали дома весь день: у Ричарда Куина – позолоченный картонный шлем лейб-гвардейца, а у нас – разноцветные звездочки на шпильках. Затейливая церемония обмена подарками последовала примерно через полчаса, потому что маме нужно было убрать со стола и дать Кейт распоряжения насчет ужина. Мы поднялись к себе в комнату, собрали подарки, которые смастерили для родителей, и стали ждать, пока нас позовут. Потом мы с Кейт стояли за дверью в столовую, пока мама не заиграла фортепианную версию «Рождественской оратории» Баха, и тогда мы прошествовали друг за другом в комнату, встали спиной к елке и исполнили рождественский гимн. В том году мы пели «Тихую ночь». Потом мы поздравили папу с мамой. Я помню, кому что подарили, потому что мы с Мэри записывали все в книжечку, которая каким-то чудом сохранилась до сих пор. Корделии рукоделие давалось легче, чем нам, и она связала папе шелковый галстук, а для мамы сшила набор муслиновых воротничков и манжет. Мэри экономила на молоке и булочках в большую перемену, а потом зашла в лавку старьевщика, что стояла на пути в школу, и купила папе книжицу восемнадцатого века о достопримечательностях Парижа с красивыми цветными картинками, а маме – акварель с видом Капри, где та в юности провела замечательный отпуск. Я раскрасила деревянный коробок для больших спичек, который папа мог бы держать в своем кабинете, а маме сплела из соломы сумку для покупок. Ричард Куин подарил папе спички для моего спичечного коробка, а маме – самолично выбранный ярко-розовый кусок душистого мыла. К сожалению, у нас почти не водилось карманных денег, но, честное слово, эти подарки вовсе не были никудышными. Все, кроме галстука и мыла, по-прежнему оставалось в доме, когда мы покинули его много лет спустя, и вряд ли мама сохранила наши подарки только из любви к нам. Я уверена, что эти вещи уцелели из-за своей красоты и пользы, которую они приносили. Мы не были выдающимися или излишне разумными детьми, но мама, папа и Кейт воспитывали в нас достойных людей.
После папы и мамы пришел наш черед получать подарки. Они были чудесны. Оглядываясь на свою жизнь, в которой случалось немало роскошных праздников, я не помню ни у кого из детей таких чудесных подарков на Рождество. Мы думали, что папа смастерит новые фигурки и мебель для кукольных домиков, но он сделал кое-что получше. Для тюдоровского дворца Корделии он построил лабиринт, затонувший сад[23] и аллею, как в пьесе «Много шума из ничего»; особняк королевы Анны, принадлежавший Мэри, украсили сад, окруженный шпалерами[24], и виноградник, расположившийся с внешней стороны южной стены; в моем викторианском готическом аббатстве появился маленький парк с зеркальным озерцом, на котором стоял скалистый остров с хижиной отшельника. Мама сшила из своих старых нарядов светло-зеленое платье Марии Шотландской для Корделии, белое платье восемнадцатого века для Мэри, розовое платье с кринолином для меня и мундир из «Трех мушкетеров» с картонной шпагой для Ричарда Куина. Как обычно, мама сделала уникальные костюмы, мы никогда не видели ничего подобного, их могла придумать только она. Мы были настолько очарованы великолепными обновками, что не успели толком рассмотреть подарки от Констанции, а уже пришло время собираться в церковь, мы увидели только, что девочкам она прислала красивые передники с подобранными в тон лентами для волос, а Ричарду Куину – рубашечку. Чувствовалось, что она шила их со спокойной уверенностью, и это делало ее подарки такими же неповторимыми, как и необычные костюмы нашей матери.
Родители давно решили, что этим рождественским утром Ричард Куин впервые отправится в церковь вместе с нами, но он был полностью поглощен новыми игрушками. Вместо того чтобы разобрать свой чулок, он таскал его за собой и никому не отдавал, повторяя: «Не сейчас, еще минутку», и не мог налюбоваться на игрушечный форт, который смастерил для него папа, – почти как настоящий, с казематами, редутом, гласисом и гарнизоном из двадцати человек в доспехах из серебряной фольги. Форт нравился Ричарду Куину так сильно, что он не мог к нему прикоснуться. Так что мама сжалилась и разрешила ему не идти с нами, сказав, что он, пожалуй, еще слишком мал и церковь подождет до следующего Рождества. Но Ричард Куин ответил, что если папа пойдет, то он тоже хочет пойти. Мы вышли на морозное утро, и мама проводила нас до крыльца.
– Перчатки? – строго напомнила она, поскольку в то время девочки по всей Англии отказывались их носить и когда-нибудь должны были одержать победу, но пока взрослые подавляли их бунт. – Хотелось бы мне пойти с вами. – Она вздохнула. – Как бы я хотела послушать службу.
– О, пойдем! – воскликнули мы, а папа спросил:
– Дорогая, почему бы тебе не присоединиться к нам?
