К тому времени мама, никогда не отличавшаяся сдержанностью, начала терять терпение, поскольку, когда мы дошли до четыреста семидесятых номеров, цифры на табличках стали настолько неразборчивы, что мы не могли понять, который из домов нам нужен. Мы остановились перед самым подходящим, и меня сразу же охватило чувство, что за нами наблюдают. Хотя стояла зима, на противоположной стороне улицы приподнялось несколько оконных створок. Женщина, вставлявшая ключ в дверь соседнего дома, странно замедлилась, повернулась в нашу сторону и, несмотря на опущенную голову – ошибиться было невозможно! – покосилась на нас. Внезапно сквозь затянутое тучами небо пробился луч лимонно-желтого декабрьского солнца, и в его свете все на улице – карнизы, оконные рамы, крыльца, перила, фонарные столбы – стало таким же ярким, резким и неприятным, как ощущение чужого недоброго взгляда.
– Кажется, нам сюда, – сказала мама. – Но, возможно, лучше уточнить у той дамы, которая как раз заходит в соседний дом…
Она шагнула в том направлении, и дама тотчас же склонилась к замку и через секунду укрылась бы за толстой входной дверью, если бы, как и мы, не застыла от потрясения. Из дома, перед которым мы стояли, прямо сквозь оконное стекло вылетела кочерга и упала у наших ног. Почти сразу за женщиной захлопнулась входная дверь. Я оттолкнула мамину ладонь, заслонившую мое лицо за миг до того, как кочерга стрелой пронеслась по воздуху в нашу сторону. Мы обе уставились на окно. В одной из его секций зияла круглая дыра. Других повреждений не наблюдалось. На противоположной стороне улицы поднялось еще несколько оконных створок.
– Я пойду в дом, а ты подожди здесь, – сказала мама, напоминавшая сейчас бесстрашную орлицу.
Всякий раз, когда маме грозила даже незначительная опасность, я воображала себя высоким крупным мужчиной, ее защитником.
– Я иду с тобой, – подняла я кочергу.
Мама не стала спорить. Она часто искала поддержки у своих дочерей, что было не так уж странно для столь хрупкой женщины, для которой мужчина был не опорой, а чем-то противоположным. Кроме того, она понимала, что дети – это взрослые, страдающие от своего унизительного обличья, и в них присутствуют все качества зрелых людей. К тому же, думаю, она чувствовала, что, если мы не войдем в дом, с его обитателями произойдет что-то ужасное.
Итак, мы подошли к двери, и мама дважды постучала молоточком. Из дома донесся грохот; казалось, там швырнули и разбили тяжелый предмет. Это напугало нас несколько больше, чем вылетевшая из окна кочерга. Я покрепче стиснула ее, а мама глубоко вдохнула. Вскоре послышались шаги, и дверь открыла женщина, похожая на римскую статую. У нее были крупные, правильные черты лица и бледная, как мрамор, кожа, а ее фартук, который она придерживала рукой, собрался скульптурными складками. Она назвала маму по имени отстраненным, сдержанным голосом, а мама воскликнула: «Констанция!» – и они обнялись.
Когда Констанция отстранилась, крупные слезы оставили ровные дорожки на ее лице.
– Видишь, я не могла тебя сюда пригласить, – сказала она.
– Что ты, Констанция, кому, как не мне, это понять, – ответила мама. – И потом, ты всегда можешь приехать ко мне.
– И рискнуть привести в твой дом беду? О, ты не представляешь, как все плохо, – она говорила встревоженно, но совершенно ровно, и сейчас я уже не помню, как уловила ее волнение. – Это продолжалось восемнадцать месяцев, соседи стали судачить; полагаю, нельзя их винить. Репортеры и фотографы едва не свели меня с ума, не говоря уже о том, сколько хлопот это все доставляет. Но входите же. Входите. Ты Роуз? – Она увлекла нас в прихожую своими большими нежными руками и рассеянно поцеловала меня. Когда она наклонилась, мне показалось, что ее глаза пусты, словно у статуи. – Входите и поговорите со мной, – сказала она, снимая с мамы шляпу, – а я пока приготовлю вам обед.
– Не надо для нас готовить, – с мокрыми глазами ответила мама. – Я куплю дочери булочку. Ах, если бы я знала.
– Глупости, мне все равно надо приготовить поесть себе и Розамунде, – отозвалась Констанция. – Я так рада, что ты приехала. Я боялась навлечь на тебя неприятности, но, хоть это и дурно с моей стороны, я рада, что ты здесь.
Она отвела нас на кухню в задней части дома, и они с мамой, стоя на кокосовой циновке перед плитой, заключили друг друга в странно спокойные, но страстные объятия. Я была немало озадачена их безрассудностью, ведь человек, кинувший в окно кочергу и перевернувший гардероб или что-то такое, наверняка все еще находился в доме и, вероятно, на свободе. Меня поразило, что они застыли и плачут вместо того, чтобы как-то защитить себя, как вдруг уловила за окном движение. В нескольких метрах от дома была натянута бельевая веревка, на которой висели четыре кухонных полотенца. По воздуху проплыли три тяжелых чугунных сотейника, задели полотенца и свалились на землю. Я поняла, что именно происходит, и отложила кочергу.
– Это и есть полтергейст? – спросила я маму. Мы читали о нем в книгах того исследователя парапсихологии, Эндрю Лэнга.
