– Да, Роуз, – ответила мама дрожащим от негодования голосом, – как видишь, я была права, сверхъестественные явления ужасны.
Я немного испугалась, но не слишком сильно, и постаралась сохранить невозмутимый вид, поскольку полагала, что полтергейст ведет себя так грубо, потому что Констанция живет среди простых людей, и не хотела показаться невежливой, привлекая к этому внимание.
– Если вы достаточно старомодны, чтобы есть суп в середине дня, то у меня осталось немного бульона из индейки, и я как раз собиралась приготовить рождественский пудинг, а еще есть танжерины, – сказала Констанция. – Ах, дорогая, это такой кошмар. Есть некое «Общество психических исследований»… Вот, послушайте, опять начинается.
В кладовой с верхней полки сорвался кувшин и разбился вдребезги. Нас осыпало кусочками угля сквозь открытую дверь. Что-то выбивало дробь по стенкам деревянного ящика с мукой, все громче и громче, так что на время стало невозможно разговаривать.
Когда грохот смолк, мама скривилась и возмущенно выдохнула, оглядываясь по сторонам:
– Какая гнусность!
– Мерзавцы, – согласилась Констанция. – Но люди еще больше усугубили ситуацию. Они, похоже, решили, что к этому причастна бедняжка Розамунда. Ходили за ней по пятам, как за воровкой, расспрашивали меня о ней так, словно она дурной ребенок, хотя, когда ее нет дома и даже поблизости, происходит все то же самое, а еще эти мерзкие существа одолевают ее сильнее, чем других, а по ночам стаскивают белье с ее кровати.
– Детям всегда достается больше, чем взрослым, – вздохнула мама.
– Ну, и нам пришлось нелегко, и все-таки мы здесь, – спокойно сказала Констанция.
Мама трагически вздохнула, но Констанция, не обращая внимания, продолжала:
– Проблема в том, что у Розамунды нет друзей. Тебе повезло, у тебя четверо детей, им всегда есть с кем общаться. А Розамунда – единственный ребенок, ей нужны друзья, и она могла бы их найти, если бы эти люди нас не донимали, ведь она умеет хранить секреты, но теперь все знают о нас. – Она ласково посмотрела на меня. – Но теперь, когда приехала ты, Роуз, у нее есть хотя бы одна подруга. Сходи за ней, она в саду.
– Нужно будет пройти мимо той бельевой веревки? – спросила я.
Констанция выглянула в окно и поняла, что я имею в виду. Огромная кастрюля, завернутая в газету, проплыла по воздуху так же, как до этого сотейники.
– Кастрюля для варенья, которую я на зиму унесла на чердак! – чопорно произнесла Констанция, словно та уплыла куда-то по воздуху из-за ошибки горничной. – Пойдем со мной, я покажу тебе другой выход.
Гостиная, куда она меня привела, выглядела так, будто какой-то безумец размахивал в ней топором. Констанция открыла французские окна, и мы вышли в ухоженный садик, который упирался в железнодорожную насыпь. Вдали перед вольерами для кроликов на коленях стояла девочка примерно моего возраста. С такого расстояния было трудно разглядеть что-то помимо ее синего пальто, но мне внезапно захотелось развернуться и не мешкая поехать домой. Я с тяжелым сердцем ждала, пока Констанция неторопливо звала ее своим чистым, глухим голосом:
– Розамунда, Розамунда.
Девочка медленно подняла голову, так же медленно выпрямилась и застыла неподвижно, повернув лицо в нашу сторону, но не подавая больше никаких признаков того, что услышала свою мать.
– Розамунда, иди скорее сюда, здесь твоя кузина Роуз, – позвала Констанция. Потом из кухни донесся ужасный грохот, и она поспешила в дом.
Я постояла еще секунду, а потом решила вернуться на кухню и придумать, как увести маму из этого дома. Но Констанция любезно и непреклонно закрыла французские окна за собой. Я побрела к Розамунде, которая медленно приближалась ко мне. Она двигалась настолько неуверенно, особенно на изгибах тропинки, что я засомневалась, не слепая ли она.
