Мы встретились на середине сада, между лужайкой и огородом. Как только я увидела ее лицо, мое сердце забилось чаще. Розамунда не была слепой. Я сразу поняла по ее лицу, что она меня видит и увиденное ей нравится. Она не поздоровалась, поскольку не сразу вспомнила, что от нее этого ждут, но ее серые глаза распахнулись, взгляд стал приветливым, а губы сложились в еле заметную милую улыбку. Розамунда не была хорошенькой, как Корделия, или красавицей, как Мэри, но все равно казалась очень привлекательной. Белая кожа, тяжелые, сияющие золотом локоны, что струились по синему пальто, словно кудри, ниспадающие на плечи придворных дам на картинах в Хэмптон-корте. Она совсем не походила на глупых девочек, которые так нравятся взрослым. Над верхней губой у нее была глубокая ложбинка, а на подбородке – небольшая ямочка, и все в ней говорило о том, что она, как и я, как и все симпатичные мне дети, считает детство досадным и неловким состоянием. Нам приходилось носить дурацкую одежду и слушаться людей, большинство из которых мы считали глупыми и противными, нам нельзя было зарабатывать себе на жизнь, а из-за своего невежества мы не могли полностью полагаться на собственные силы. Но Розамунда легко уживалась с этими трудностями. Ее лицо излучало золотистый тягучий свет, и смотреть на него было все равно что наблюдать, как с ложки медленно стекает мед.
Когда мы дошли друг до друга, я представилась:
– Я твоя кузина Роуз.
А она сказала:
– Значит, ты одна из близняшек, которые играют на фортепиано? Боюсь, что я ничего толком не умею. Разве что играть в шахматы.
– Играть в шахматы? Но ведь это, кажется, очень сложно? – спросила я. В шахматы играл папа.
– Нет. Я научу тебя, если захочешь.
– Нет-нет, – поспешно отказалась я. – Большое спасибо, но я не люблю игры. Мне от них нехорошо.
Если точнее, это был мой кошмар. Я ненавидела проигрывать, но и выиграть никак не могла, поскольку испытывала неодолимое желание бросить все перед самым завершением игры, к тому же, если я начинала плакать из-за своей странной блажи, взрослые считали, что я веду себя неспортивно.
Розамунда нисколько не обиделась.
– Хочешь посмотреть моих кроликов? У меня их шесть. Три коричневых и три серых. Они ручные.
Она повернулась, и мы пошли в конец сада, там она достала из вольера серого зверька и дала мне в руки. Пока я восхищалась им, особенно тем, как он шевелил носиком, она сказала:
– Этого кролика и еще одну крольчиху мне подарил Берт Николс. Они мои лучшие кролики. Берт был очень добрым, его мать, миссис Николс, работала у нас приходящей служанкой, но она испугалась, когда за ней погналось ведерко для угля, и больше не появлялась. Нельзя ее в этом винить. Но это ужасно, потому что теперь мы с ними совсем не видимся.
– Неужели никак нельзя встретиться с Бертом? – спросила я с сочувствием. Больше всего в кочевой жизни нам не нравилось то, что стоило проникнуться к кому-то симпатией, как приходилось расставаться.
– Ну, он работает носильщиком на станции Клэпхем-Джанкшен, и мама обещала когда-нибудь меня туда отвести, но мы, разумеется, не знаем, когда у него смены, – ответила Розамунда.
Из дома позади нас раздался шум, похожий на слабый и злобный фабричный гудок, и мы обернулись, она медленно, а я – быстро. Мы успели увидеть, как все створки резко поднялись, занавески собрались складками, словно кто-то схватил их, а потом слетели в сад. Как ребенок, выросший в бедности, я занервничала, были ли они застрахованы.
– Боюсь, придется посадить сэра Томаса Липтона обратно в вольер, – сказала Розамунда. – Мне нужно помочь маме поставить котел. Да уж, предстоит большая стирка. И конечно, никто теперь не приходит нам помогать.
– У вас никого нет? – ужаснулась я.
В те дни только отчаянно бедные люди не держали слуг, а в нашей семье работа по дому считалась такой же опасной, как лабораторные эксперименты с кислотами, поскольку можно было повредить руки, которые следовало беречь для игры на фортепиано.
– Ну, у нас никогда не было никого, кроме миссис Николс, – ответила Розамунда. – Папа не любит, когда мы тратим много денег. С тех пор как она от нас ушла, мы пытались найти ей замену, но все слишком боятся работать у нас.
Мы уже приблизились к дому, оставалось пройти мимо занавески, лежавшей прямо поперек дорожки. Розамунда наклонилась поднять ее, и я поспешила на помощь. До сих пор мне казалось, что я взволнована, но не напугана, но, когда кто-то дернул за дальний угол занавески, поняла, что ошибалась. Мне точно не померещилось. Помню, как волосы на моей голове зашевелились, Розамунда вырвала занавеску из чьей-то невидимой хватки, мы встали лицом к лицу и сложили ее.
– Мама, наверное, очень обрадовалась приезду твоей мамы, – сказала она, когда наши пальцы встретились.
– Моя только о твоей и говорит, – отозвалась я.
