– И это… – начала мисс Бивор, но тут же прервалась, чтобы вытереть глаза. – И это, – продолжала она сдавленно, – еще не всё. Она так легко разучила еще одно чудесное произведение под названием «Размышление», отрывок из оперы «Таис» французского композитора Массне. О, какое же удовольствие с ней заниматься. Корделия – ученица, которую я ждала всю свою жизнь.
Через три дня после Рождества, когда я в одиночестве играла с кукольным домиком в гостиной, зашла мама с письмом в руках. Остальные вместе с папой отправились на обед к Лэнгемам, мама посчитала, что и трое детей – это слишком много.
– Роуз, – сказала она, – Констанция благодарит меня за подарки, но по-прежнему не приглашает к себе и не обещает навестить нас, хотя, видит бог, я ее звала. Вероятно, что-то случилось. Я сейчас же поеду к ней. Если хочешь, можешь остаться дома с Кейт, но было бы хорошо, если бы ты поехала со мной. Я уверена, что тебе понравится Розамунда.
Я согласилась, потому что не на шутку переживала за нее. Она никак не могла переставать тревожиться за Корделию, которая после того возмутительного случая играла на скрипке по всему дому с таким видом, будто позирует для фотографии. Мы, не теряя времени, отправились в путь, и путешествие оказалось таким увлекательным, что очень скоро мы обе позабыли о Корделии. Сначала мы ехали в поезде напротив настоящего улана, одного из тех славных солдат, которые, как говорят, отличаются доблестью и носят красные кители до пояса, узкие рейтузы с лампасами и круглые шапочки набекрень, похожие на коробочки от пилюль. Потом мы поднялись по дребезжащим чугунным ступеням на станцию, зависшую в воздухе вровень с верхушками деревьев, сели в другой поезд и поехали высоко над парками, где мальчишки играли в футбол – увидев их, я почти обрадовалась, что родилась девочкой и могу заниматься по-настоящему интересными и захватывающими делами. Вскоре поезд спустился ближе к земле и поехал между темными, лепившимися друг к другу домами с задними пристройками, напоминавшими турнюры, и узкими полосками садов, которые отличались друг от друга, словно люди, – опрятные, буйные, красивые, никакие. Наконец мы прибыли на нашу станцию. В сыром гулком подземном переходе не было никого, кроме нас, и мама разрешила мне немного покричать и послушать эхо, а потом мы поднялись и очутились возле серого паба под названием «Король Пруссии». Справа и слева, насколько хватало глаз, тянулась унылая серая дорога.
– Простите, – обратилась мама к прохожему, – вы не подскажете, как пройти на Найтлили-роуд? Как, это здесь? О нет. О, только не это. О, прошу прощения, я не имела в виду, что вы ошибаетесь. Я уверена, что вы правы. Просто это так неожиданно.
Но мы стояли перед домом номер двести пятьдесят, а Констанция жила в четыреста семьдесят пятом. Нам пришлось уточнить, в какую сторону идти, у помощника булочника, который нес из фургона в лавку плетеную корзину, полную дымящихся, источавших сладкий аромат батонов. Услышав номер, он показал направо, остановился и проводил нас взглядом, когда мы пошли.
– Почему он так посмотрел? – спросила мама. – Я что, выгляжу странно?
Я ответила, что нет, хотя она, конечно, всегда выглядела необычайно худой, нервной и пообносившейся. Мама не поверила мне и ненадолго задержалась, чтобы выпрямиться, поправить шляпу и войти в роль энергичной и несгибаемой женщины. Потом мы двинулись дальше, и я безразлично отметила про себя, что Констанция живет в окружении людей, которых можно назвать «простыми». Дети из более благополучных семей назвали бы их бедными, но мы знали, что большинство из них были не беднее нас. Эти люди жили в уродливых домах на уродливых улицах, и их соседи напивались субботними вечерами, не читали книг, не играли на музыкальных инструментах, не ходили в картинные галереи, без нужды грубили друг другу, а самое унизительное – они корчили рожи и не каждый день принимали ванну. Мы не презирали их, но понимали, что им живется труднее, чем нам, и следует стараться, чтобы не опуститься до их уровня, потому я не удивилась, что моя родственница оказалась здесь; мне просто хотелось узнать, считает ли она такую жизнь сносной. Но я заметила, что мама придерживалась иного мнения. Ее это открытие привело в смятение, и, как она ни старалась отвлечься от мрачной дороги, разглядывая узоры на ноттингемских кружевных занавесках в окнах – некоторые из них и впрямь были очень красивы, – ей не удалось сконцентрироваться ни на чем, кроме своих тревожных мыслей.
– Заставлять Констанцию жить здесь – это все равно что держать сокровища короны в старом жестяном сундуке! – воскликнула она наконец.
