Розамунда снова покачала головой, запинаясь, поблагодарила мою маму и пообещала, что в ближайшее время приедет на целый день, но только не сегодня.
После этого мы с мамой надели шляпы и пальто, и остальные тоже оделись, чтобы проводить нас. Кузен Джок сказал, что мы добирались неправильно и сейчас он покажет нам дорогу до другой станции. Очутившись на темной улице, мы замерли, глядя на дом и прислушиваясь. Ни звука. Кузен Джок развернулся и грубо прикрикнул на ребенка, гонявшего обруч по тротуару, чтобы тот вел себя потише, хотя он не так уж и шумел.
– Ну, утром они разбушуются еще похлеще, – проворчал он.
– Нет, – сказала Констанция своим строгим глухим голосом.
– С чего ты взяла? – с раздражением спросил он.
– Я чувствую, что они исчезли навсегда, – сдержанно ответила она. – Есть разница между зубом, который перестал болеть, и тем, который вырвали.
Взрослые пошли впереди, а мы – следом.
– Ты уверена, что они исчезли? – спросила я Розамунду.
Она ответила, слегка заикаясь и глядя в землю:
– О да, они очень далеко. Кроме того…
Я знала, что мы обе думаем о струйке соли, что сыпалась с кухонной каминной полки и запорошила пол. Несколько минут мы шли молча сквозь темноту, а потом я пообещала:
– Я никому не скажу.
– Так будет лучше, – отозвалась она, по-прежнему не поднимая глаз.
Мы замедлили шаг, чтобы остаться наедине с нашими секретами и ощущением тайной власти, но вскоре взрослые обернулись и окликнули нас, чтобы мы поторопились. Мы пошли быстрее, и Розамунда произнесла:
– Я так и не показала тебе картинку со своим зайцем.
– Посмотрю в другой раз, – ответила я.
– Мне хотелось, чтобы ты его увидела. Я рассказывала тебе, что он славный, но, кажется, не смогла объяснить, насколько он прекрасный.
– О, я знаю, что ты чувствуешь, – сказала я. – К воображаемым животным ужасно привязываешься. Я верю, что он прекрасен.
Взрослые дошли до угла широкой запруженной улицы с яркими витринами и снова окликнули нас. Они всегда боялись, когда мы, дети, скрывались в толпе, хотя на самом деле никто никогда не обращал на нас никакого внимания.
Но власть принадлежала взрослым, и нам пришлось шагать быстрее, чем хотелось бы, следуя за ними по пятам мимо магазинов и керосиновых фонарей с их чудесным светом, который навсегда исчез с улиц, когда на смену им пришли лампы накаливания. На подвесных блюдцах свободно горели красно-желтые огоньки, открытые ветру, он то и дело наклонял их вбок, превращая в струящиеся ленты, и раскачивал тени.
– Обожаю фонари, – сказала Розамунда. – Тебе нравятся фейерверки?
– Это самое чудесное, что только есть на свете, – ответила я.
– Однажды я то ли услышала где-то, то ли прочитала в книжке, что иногда люди разжигают костры на вершинах гор, я бы тоже хотела попробовать, – мечтательно продолжала она.
– Я тоже об этом слышала, уж и не помню где, наверняка это очень красиво, – сказала я. – Скорее всего, мы когда-нибудь увидим все своими глазами. Тебе не кажется, что нам повезло? Мы знаем больше, чем другие девочки в школе. У нас замечательные матери. Я вижу, что твоя мама похожа на мою, они лучше, чем все остальные мамы. И у нас много преимуществ перед другими детьми, нам известно много такого, чего не знают они. Например, у них дома не водятся демоны, они даже не представляют, что они существуют, а мы умеем от них избавляться. Я думаю, нам всегда будет везти. А ты? А ты?
Мы остановились полюбоваться прекрасными фонарями перед мясной лавкой, где крупный краснолицый мужчина в синем халате выкрикивал длинную речь о мясе, словно декламировал историческую пьесу Шекспира: «Прошу вас выслушать меня, милорды. Гордячка дерзостная королева, Нортумберленд высокомерный, Клиффорд и много птиц подобной же породы монарха, сердцем мягкого, как воск, своей жестокой воле подчинили»[28]. Пока мы стояли там, я продолжала обдумывать свои слова.
– Тебе не кажется, что нам повезло? – еще раз спросила я.
Огни и тени дрожали на лице Розамунды, но она выглядела все такой же мягкой и невозмутимой. Потом я снова повторила свой вопрос, и ее лицо исказилось. Я поняла, что она не может ответить, и это причиняет ей острую физическую боль. Я застыла, терзаемая сочувствием, и наконец она произнесла:
– Я заикаюсь. Ты не знала? Иногда я заикаюсь. Ты должна меня простить. Это просто моя дурость.
– О нет, вовсе нет, – сказала я. – Одна из самых умных девочек в нашей школе в Эдинбурге тоже заикалась. Но мне очень жаль. Мне очень жаль.
