– Ни разу за весь вечер и близко не подходил к каретнику, – беспечно добавил мистер Филлипс.
После еще одной суровой паузы Джордж отвернулся и вновь застучал молотком.
Мистер Филлипс довольно долго не поворачивался, чтобы с нами поговорить. Какое-то время нас развлекали мужчина и женщина, которые шли мимо, но остановились под фонарным столбом и разглядывали машину с торжественным видом, словно стараясь показать широту своих взглядов и то, как они одобряют прогресс, несмотря на густой и зловонный дым. Однако прогресс так долго стоял на месте, что надоел и им, и даже мистер Филлипс, по-видимому менее подверженный скуке, чем кто-либо из его окружения, вылез и стал ходить взад-вперед по улице. Желтая витрина магазинчика перед нами внезапно потемнела. Видимо, было уже поздно, мама и Констанция, наверное, начинали волноваться, да и нам самим не терпелось поужинать, показать всем огромную коробку шоколадных конфет и лечь спать. Сейчас мы находились примерно в трех минутах от дома, на главной улице, к которой прилегала Лавгроув-плейс. Если мы выйдем из автомобиля, потому что он сломался, не будет ли это выглядеть так же грубо, как если бы мы ушли с вечеринки, потому что слуги запаздывают с чаем? Мы не знали, что в таком случае предписывают правила приличия, но Розамунда сказала: «Знаешь, они ведь волнуются», так что я опустила окно и робко окликнула мистера Филлипса.
Он как раз остановился менее чем в полуметре от машины, но не услышал меня.
– Мистер Филлипс, – позвала я, но он опять не ответил.
Разумеется, он стоял намного ниже меня, ведь в ту пору пассажиры в автомобилях возвышались над тротуаром, как ораторы на трибунах – над своей публикой. Так что я высунулась из окна и крикнула:
– Мистер Филлипс, мы уже близко к нашему дому, мы боимся, что наши мамы будут волноваться, вы не возражаете, если мы дойдем до дома пешком?
Я видела в свете уличного фонаря прожилки на его щеках, его круглые рыжие брови, выпуклые огорченные глаза, лихо закрученные и густо напомаженные рыжие усы, булавку в виде оленьей головы в его галстуке. В том же свете и он мог бы разглядеть меня, если бы перестал смотреть в землю. Но он не слышал меня и не видел. Он размышлял о чем-то, что заставило его окаменеть. Мы были всего лишь детьми и испугались, внезапно осознав, что находимся в странной машине, которая, судя по тому, что мы знали о пожарах, могла прямо сейчас гореть, в час, когда все ужинали дома и собирались спать, с человеком, который, хоть и выглядел упитанным весельчаком, ничего не видел и не слышал из-за своих мыслей.
Мы сидели, болтали ногами и убеждали друг друга, что все будет хорошо. Потом мистер Филлипс развернулся, сел рядом с нами и сказал:
– Всё в порядке, Джордж всегда находит причины поломки. Джордж – превосходный парень, не слушайте, что он говорит. Так что насчет веселья? Уж цирк-то всех устроит, верно? То есть это не игра, верно? Против цирка-то ваши отцы не станут возражать, так? Вот что мы сделаем, соберемся большой компанией и отправимся в цирк. Какое может быть веселье, если не собраться толпой и не настроиться хорошо провести время. Веселиться надо всем вместе, вот в чем штука.
Потом мы помчались вперед и, сильно накренившись на повороте, оказались на Лавгроув-плейс. Нас вновь опьянила гордость за свое приключение и за ту невозмутимость, с которой мы в него пустились, и, к нашей радости, автомобиль начал издавать новые странные звуки, похожие на очень медленные удары в литавры. То-то все удивятся, когда выбегут посмотреть, что происходит, и увидят, что это мы!
Но никто не вышел, и нам даже не сразу удалось войти, хотя мистер Филлипс так громко ударил в дверь дверным молотком, что потом виновато пробормотал, словно повторяя что-то из детства: «Нельзя тревожить дам, нельзя тревожить дам», и стукнул молотком еще раз, но очень бережно, словно восстанавливая баланс. Мы увидели, как в прихожей загорелся свет. В то время мы были так бедны, что зажигали там газ, только если к нам стучали. Мама открыла дверь с очень усталым видом и, похоже, не слишком заинтересовалась автомобилем и хоть и поблагодарила мистера Филлипса за то, что он подвез нас домой, но так, словно он просто доставил нас в кебе или проводил пешком. Ее лицо было таким же, каким привиделось мне в гостиной миссис Филлипс, и блестело белизной, как полированная кость. Но, возможно, оно стало таким не от гнева, и, после того как мистер Филлипс закончил рассказывать ей, какими очаровательными юными леди он нас считает и что он не пожелал бы других пассажирок, нет, даже будь они принцессой Уэльской и герцогиней Йоркской, она сказала, что, к сожалению, не может пригласить его войти, папы нет дома, а она очень беспокоится, потому что у ее маленького сына случился сильный приступ, какие уже несколько раз бывали у него осенью.
Это вызвало у мистера Филлипса такую бурную реакцию, что мама вскинула руки к вискам.
– Ваш сын болен? – вскричал он. – Великолепно, великолепно, лучше не придумаешь.
– Лучше не придумаешь? – в изумлении переспросила она.
