Но Ричард Куин попросил пить, и мы позабыли о других делах. Я спустилась вниз и обнаружила Мэри лежащей на животе на каминном коврике. Она переписывала аппликатуру Листа к какой-то бетховенской сонате из старого издания, которое ей кто-то одолжил, и болтала ногами в воздухе – в ту пору мы всегда так делали, когда по-настоящему усердно трудились, – она сказала, что продолжит заниматься этим, пока не закончит. В столовой Корделия сидела за столом одна, потому что папы не было дома, он выступал на общественном собрании, созванном с требованием отмены непомерного налога на наследство, который ввел несколькими годами ранее сэр Уильям Вернон-Харкорт и который съедал солидные суммы у тех, кого можно было считать краеугольным камнем нации; думаю, никто из живших в то время людей не занимался более бескорыстной деятельностью. Корделия объяснила, что даже если мне, Мэри и Розамунде ужин не так важен, то она чувствует себя совершенно изможденной. Мы и представить себе не можем, насколько утомительны выступления перед публикой.
Рано утром я проснулась и не сразу поняла, который час. Часов в моей комнате не было, поскольку в нашей семье все они быстро приходили в негодность. У папы были большие золотые карманные часы с крышкой, а у мамы – маленькие французские часики на эмалевом бантике, который она прикалывала к блузке, но они часто показывали настолько неправильное время, то забегая вперед, то отставая, что даже мои родители замечали это и относили их часовщику. Так что мы научились определять время по внешним признакам не хуже крестьян из каких-нибудь захудалых местечек. Сейчас темно, подумала я; да, но нынче светлеет только в восемь. Но сейчас не восемь, потому что по главной дороге в конце улицы еще никто не едет. В ту пору транспорт создавал гораздо больше шума, чем сегодня. Основные дороги были вымощены брусчаткой, по которой оглушительно стучали лошадиные копыта, а брусчатку вдобавок укладывали на бетонное основание, гулкое, как барабан. Раз фургоны из Кента и Суррея еще не в пути, значит, еще не пробило полпятого. Мне следовало спать дальше, иначе на следующий день я не смогла бы хорошо заниматься, поэтому я закрыла глаза; уже проваливаясь в сон, я спохватилась, что забыла о чем-то неприятном, о чем забывать было глупо и легкомысленно.
В пустоте под моими веками возникли две комнаты, которые оказались одновременно комнатами в нашем доме и бледно светящимися пещерами, грубо высеченными в черной скале ровно настолько, чтобы их низкие своды нависали над головами спящих. Ричард Куин лежал на боку, подложив ладони под щеку, – яркая куколка в смутном коконе. Всю ночь его комнату покрывал узор из листвы и ветвей. Пока на улице горел фонарь, по ее стенам плясали тени платанов, а рано утром, после того как человек с длинным шестом гасил его, узловатые ветви глицинии около окна превращались в бледном свете в черную решетку. Ричард Куин никогда не задергивал шторы, потому что свет и тьма, ночь и день приносили ему удовольствие сами по себе, что бы ни происходило. Розамунда тогда спала в кровати, которую поставили для нее в комнате Кейт. Как и всё, принадлежавшее Кейт и ее семье, мансарда напоминала корабль, и ночь за ее окнами можно было принять за море. Кейт, опрятная, словно моряк, отдыхающий в своем гамаке, казалась всего лишь свертком из простынь и одеял. Но Розамунду я видела, видела полностью. Она сидела на кровати, положив голову на колени и обняв себя за голени. Ее лицо скрывал блестящий водопад чистых кудрей, но я не сомневалась, что ей грустно. Вся ее поза говорила об унынии. Если бы я нарисовала ее и показала портрет дикарям из самых дальних земель, они бы поняли, что девочка грустит. Я поразилась тому, что забыла, пусть даже и во сне, что Ричард Куин болен; но, по крайней мере, думала я в сонном дурмане, я не забыла о печали Розамунды, ведь раньше я никогда этого не замечала. Оба они были увенчаны светом, свет окружал их, и по мере того, как я все глубже проваливалась в сон и начинала слышать музыку в диковинной оркестровке, мне все больше казалось, что, возможно, так и выглядит несчастье.
