Когда я открыла глаза утром, Мэри уже встала и ушла вниз завтракать и заниматься, и первой, кого я увидела, была Корделия, вопреки обыкновению не поднявшаяся с постели сразу после пробуждения. Она лежала на спине и читала переплетенную партитуру, которую держала в воздухе над собой, и под ее весом локти Корделии вдавились в матрас. Моя сестра была удивительно хорошенькой – мягкие и блестящие золотисто-рыжие кудри, сказочно-белая кожа; некоторые ее черты, например короткая и вздернутая верхняя губа и маленькая треугольная впадинка под носом, казались особенно прелестными и вызывали нежное умиление; на ее лице не отражались тревоги, вечно одолевавшие нашу семью, и она выглядела точно так же, как и другие люди. Смотреть на нее было так же приятно, как слушать самые веселые песни Шуберта. Но вдруг по глазам ее и губам пробежала тень раздражения. Она поняла, что за ней наблюдают, и приготовилась выразить миру свое недовольство.
Разумеется, она читала партитуру, только чтобы порисоваться. В то время ни одна из нас не могла делать это для удовольствия просто потому, что нам редко удавалось ходить на концерты симфонических оркестров и мы не так хорошо знали другие инструменты, чтобы представить себе их звучание, хотя мама по возможности старалась нам помогать, заставляла внимательно слушать каждую группу инструментов и раздобыла билеты на галерку, когда в местный театр приехала Оперная компания Карла Розы; и, кроме того, маме некогда было объяснять, как записаны разные партии. Я села и потянулась к Корделии, чтобы посмотреть на партитуру. Это оказался «Скрипичный концерт» Мендельсона. Я узнала его; мы все, кроме папы и Ричарда Куина, ездили в Лондон послушать его в исполнении Иоахима[61]. Концерт был так прекрасен, что я всегда мечтала украсть его и каким-то чудом превратить в концерт для фортепиано. Но, разумеется, этого не смог бы сделать и сам Господь Бог. Суть скрипичного концерта – в беседе между скрипкой и другими инструментами, и голос ее гораздо созвучнее оркестру, чем голос фортепиано. Солист выделяет свою каденцию[62] из мелодии, которую играет оркестр, и возвращает ее ему, как если бы часть говорила от имени целого, но не отделялась от него, тогда как партия фортепиано в фортепианном концерте – это отстраненный комментарий, почти настолько же независимый, насколько наше сознание независимо от разума. В тот момент, лежа в постели, я вновь услышала, как звучит скрипка Иоахима. Разумеется, концерт заслуживал того, чтобы его играли на столь высоком уровне, которого не достигнуть никакими упражнениями, – на той высоте, где пребывала мама.
– Ты же не собираешься выучить это? – спросила я Корделию.
Она притворилась, что мой голос вернул ее на землю.
– Выучить это? – рассеянно повторила она. – О да, да. Я скоро начну его учить. Видишь ли, однажды в недалеком будущем я должна его сыграть.
Я опознала в выражении «однажды в недалеком будущем» английский а-ля Бивор и в очередной раз подумала, что мама должна положить всему этому конец. Я раздраженно вскочила с кровати и подошла к окну, чтобы испепелить взглядом мир. Вспомнила, что Ричард Куин болен. Выглянула в сад, который казался вдвойне заброшенным, потому что за ним никто не ухаживал и потому что был декабрь, и увидела на лужайке папу. Когда говорят, что кто-то не соблюдает режим дня, обычно подразумевают, что он поздно ложится и поздно встает, но, в сущности, это тоже своего рода режим. Мой отец жил настолько хаотично, что подчас ложился спать и вставал раньше своих детей. Скорее всего, он провел на ногах уже долгое время, поскольку его мысли были в полном беспорядке и он ожесточенно разговаривал сам с собой или, вернее, спорил с невидимым оппонентом. Возраст, который сделал маму хрупкой и похожей на птичку и даже спрятал ее силу, придавал ему вид неуравновешенный, взбудораженный, чужеродный. Его кожа потемнела и приобрела тусклый табачно-коричневый оттенок, словно от тропического солнца, и он стал таким худым, что его щеки ввалились, а изящно очерченные, необычайно высокие скулы болезненно заострились. Ну а глаза, разумеется, горели как всегда.
