– Что ж, простите, если я сказала что-то лишнее, – нарушила молчание тетя Лили. – И мне жаль, если из-за меня у бедной крошки Роуз будут неприятности. Но чтение мыслей. Чего ж тут дурного. То есть я не вижу в этом ничего дурного.
Смирение, с которым она исправила себя, растопило лед маминого гнева. Она мягко объяснила:
– Да, если это фокус, то от чтения мыслей нет никакого вреда. Но…
– Но это не фокус, – перебила тетя Лили. Смутившись, она опустила взгляд на свои черные ажурные чулки и туфли на высоких каблуках и пошевелила ступнями, словно желая разглядеть их под разными углами. Затем она подняла голову и произнесла хитро и даже дерзко: – Но это был не фокус. Я за ней наблюдала. Непохоже, что ваши деточки работали вместе и подавали друг другу знаки, как люди в мюзик-холлах. Ваша дочь все делала сама. У нее дар, да, многие называют это даром.
Мама вздрогнула, словно услышав нечто невыносимо вульгарное.
– Беда в том, что люди, которые занимаются такими вещами, впоследствии переходят к вещам посерьезнее. К предсказаниям судьбы. К вращению стола. К спиритизму.
– Ну так а что ж в этом плохого? – спросила тетя Лили. – Я имею в виду предсказания судьбы. Остальное меня не интересует. Я не хочу иметь ничего общего с духами. Но предсказания судьбы… Когда не знаешь, что тебя ждет, то жизнь может сложиться очень счастливо либо так, что не для чего и жить. Так что ж плохого в том, чтобы выяснить, как все обернется?
Надежда затмила своим сиянием все яркие краски на ее лице. Мама и Констанция посмотрели на тетю Лили с каким-то нежным ужасом, и мама мягко сказала:
– Но это дурно.
– О, согласна, может, и так, но не хотите же вы сказать, что, по-вашему, это настолько дурно, что и заниматься такими делами не следует? – возразила она. – Разве вы никогда не гадаете на чайных листьях? – Мама и Констанция покачали головами. – Ну, вы странные. Совершенно безвредное занятие. Чем могут навредить чайные листья и карты? Разве есть что-то безобиднее этого небольшого развлечения?
– Если это всего лишь небольшое развлечение, то почему вы так жаждете его? – спросила мама.
Мне показалось, что тетя Лили вот-вот заплачет, и я повернулась спиной к комнате и выглянула на дорогу. Я услышала, как Констанция произнесла со свойственной ей внушительной чопорностью: «Это дурно. Римские католики запрещают таким заниматься, и я считаю, что они правы», а мама с жаром добавила: «Если настоящее и будущее разделяет стена, то не нам ее ломать». Потом по дороге с грохотом подкатила двуколка. Вышла миссис Филлипс. Она не могла больше ждать. Я задумалась, усугубит ли ее визит положение или исправит его. В любом случае он мог ускорить развитие событий, поскольку она посмотрела на извозчика, сидевшего на козлах под поднятым верхом, и сказала ему что-то, но не протянула плату. По меркам нашей семьи наемные двуколки были так дороги, что, как я думала, ни один здравомыслящий человек не заставит извозчика долго ждать, поэтому казалось само собой разумеющимся, что она и ее сестра скоро уедут. А значит, мне предстояло остаться один на один с маминым гневом. Тем не менее я не хотела, чтобы визит миссис Филлипс затянулся надолго.
Поговорив с извозчиком, она встала на тротуаре под фонарным столбом напротив наших ворот, там, где до сих пор непогашенный свет горел желто и нелепо, и жадно уставилась на дом. Мне захотелось высунуться из окна и крикнуть ей, что это наш дом и нечего так на него таращиться. Извозчик смотрел на нее сверху с самодовольством и одобрением, подкручивая усы. Извозчики двуколок всерьез считали себя одновременно приверженцами и ценителями элегантности. Они всегда нарядно одевались – этот прицепил бутоньерку, хотя стоял декабрь, – и любили, чтобы им хорошо платили. В ту пору все высокие женщины вызывали восхищение, а миссис Филлипс была очень высока и, бесспорно, элегантна. В дорогу она надела бордовую касторовую шляпу с хохолком из более темных перьев, бордовое пальто и юбку. Юбка эта сильно расширялась книзу, касалась подолом земли и представляла собой треугольник, верхушка которого приходилась на ее туго затянутую талию. С ее плеч до колен ниспадала темная меховая пелерина, а руки по локоть утопали в муфточке из того же меха. Темные оттенки платья и мехов и смуглая кожа делали ее частью всего того недостойного, что свойственно зиме, – речь не о холоде, не о дожде, а о следах от колесной смазки на изъезженной мостовой и пятнах, оставшихся на тротуаре после сырой ночи. Взгляд, с которым она уставилась на наш дом, тоже был тусклым. Здесь находилось нечто желанное ей, но лицо ее практически не сияло, словно она ничего не хотела. Мама, когда любовалась бриллиантами на витрине у ювелира, излучала такой же яркий свет, как сама драгоценность. Розамунда, когда мечтала, как мы все вместе отправимся на побережье, сама напоминала пляж под полуденным солнцем. Но то, чего вожделела миссис Филлипс, было утомительным.
– Здесь миссис Филлипс, – сказала я тете Лили, и та с испуганным возгласом вскочила и воскликнула:
– Позвольте мне открыть дверь, это спасет девочку, и я объясню!
