Мы грустно смотрели на него, пока мама не вышла из комнаты и не подозвала нас, замерев у открытой двери. Я пошла вниз, а родители остались на лестничной площадке. Я обернулась спросить маму, не хочет ли она, чтобы я что-нибудь для нее сделала, и увидела, как она прильнула к папе и положила ладонь на его рукав, а он опустил свой усатый рот к ее щеке. Они как будто робели друг перед другом. Оказалось, что Мэри уже перестала заниматься и готовит в своей комнате рождественские подарки, поэтому я села за фортепиано и, как обычно, отработала мажорные и минорные гаммы и арпеджио, с которых мы начинали день, когда вошла мама и попросила, чтобы я сходила с Розамундой за утренними покупками, потому что за папой прислали из редакции, а Констанция собирается пойти к врачу и позвать его к нам еще раз. Она велела мне купить к обеду селедку, из чего я сейчас делаю вывод, что, вдобавок к прочим ее бедам, в доме не было денег, потому что мы ужинали селедкой накануне и третьего дня. В те дни селедка продавалась по пенни за штуку, а иногда и того меньше. Не хочу преувеличивать нашу бедность; справедливости ради, мама всегда могла рассчитывать на папину ежемесячную зарплату, из которой папа всегда выделял ей достаточно денег на наши ежедневные расходы. Но любые дополнительные затраты опустошали ее карманы, и поэтому из-за болезни Ричарда Куина она велела мне снова купить селедку, а еще два кочана капусты и две буханки хлеба; и она не добавила фразу, которую, с тех пор как мы подросли и стали рассудительными, произносила часто, если была лишняя пара шиллингов: «И если увидишь что-нибудь…» Непроговоренным оставалось: «…стоящее и вместе с тем настолько дешевое, что мы сможем это купить, ради всего святого, принеси это домой».
Но когда мы с Розамундой отправились за покупками, семейные финансы нас не заботили. Мы обе были одержимы страхом, что Ричард Куин умрет. Тогда, полвека назад, мы, в отличие от сегодняшних школьниц, хорошо знали, что дети могут умереть. Хотя к тому времени детская смертность в нашем классе так снизилась, что гибель кого-то из школьных товарищей была редким и шокирующим событием, и за все мои школьные годы я помню всего три таких случая, но люди постарше нередко упоминали при нас о своих братьях, сестрах, дядях и тетях, которым так и не довелось вырасти. Мы знали, что детство не делает нас неуязвимыми и что могилы роют не только для взрослых. Как и все дети, мы верили в приметы и огорчились, когда кошка торговца рыбой, обычно такая вежливая, при виде нас тряхнула по очереди передними лапами, отвернулась, отошла ко входу в лавку и села к нам спиной. Но, как заметила Розамунда, это была одна из тех толстых, зазнавшихся кошек, что часто живут в мясных и рыбных лавках, их сытно кормят, они не видят живых птиц и пугают мышей только своим присутствием, и при этом они далеко не так добры к людям, как обыкновенные кошки, которым приходится добывать себе пищу на охоте. Нам следовало бы догадаться, что эта кошка именно так отнесется к людям, попавшим в беду, а потом в лавке нам улыбнулась удача: по цене сельди мы купили хеков, которых очень любили, потому что их подавали с хвостами во рту. Но на обратном пути мы снова огорчились, заметив то, что поначалу ускользнуло от нашего внимания: из-за какого-то сбоя в заведенном порядке, чего никогда не случалось ни до, ни после, человек с длинным шестом не вышел на рассвете, и газовые рожки в фонарях по-прежнему горели. От этого возникало ощущение унылого расточительства; так же выглядел папин кабинет, когда мы спускались к завтраку и обнаруживали, что он перед сном забыл выключить газ.
Кейт отворила дверь и сказала, что рада хекам, потому что мама хочет разнообразить папин рацион, пусть тот этого и не заметит, и, услышав мамин голос, доносившийся из столовой, мы вошли, чтобы поделиться с ней нашей маленькой приятной новостью. Но, едва войдя в комнату, я застыла с отвисшей челюстью. Мама и Констанция сидели в разных концах столовой и с отстраненным любопытством глядели на женщину, о существовании которой я напрочь забыла за ночь: тетя Лили в кресле у камина улыбалась так, словно пыталась побороть тошноту, а на коленях ее лежала картонная коробка. Она успела снять коричневую оберточную бумагу, и та соскользнула на пол у ее ног.
– Входите, дети, – сказала мама глухим от замешательства голосом. – К вам пришла ваша подруга.
