Несмотря на холод, он был без пальто, поскольку его презрительное безразличие ко всему распространялось и на себя самого, на свои ощущения. Старый бесформенный костюм говорил о том, что биржевые спекуляции сказались не только на наших с сестрами нарядах. Но впечатление от потрепанной одежды сглаживало его изящество. Он шагал так, словно не имел веса, словно его не касались никакие ограничения, словно любое его повеление исполнится немедля. И я догадалась, что в мире, где люди спорят, так оно и было. Он всегда оказывался прав. Будь его оппонент не иллюзорным, а настоящим, папа разбил бы его в пух и прах. Но что пользы от всех этих споров? Когда отец дошел до конца ближайшей к дому лужайки, он запрокинул голову и уставился на меня слепым взором, затуманенным каким-то ужасным видением. Сейчас он, несомненно, глядел в будущее, и оно предстало перед ним совершенно пустынным. Я наблюдала, как он снова прошелся до дальнего конца сада, остановился перед голой и черной каштановой рощей и посмотрел вниз, произнося какую-то издевательскую речь и вдавливая каблук во влажную землю. Казалось, он пытается раздавить маленькую беспочвенную надежду.
Его отчаяние напомнило мне, что я очень замерзла. Я спустилась в подвал, наполнила таз горячей водой из чайника, который предусмотрительно стоял на печи, снова поднялась по лестнице в ванную и помылась. В то время нам удавалось содержать себя в чистоте только благодаря тому, что на печи всегда стоял чайник с водой. Цистерна сломалась, а поскольку мы задерживали арендную плату, то едва ли могли попросить кузена Ральфа ее для нас починить. Я оделась и, как обычно зимой, съела на завтрак молочную кашу из овсяной крупы грубого помола – мама выписывала ее по почте из Шотландии, – обильно политую кукурузным сиропом, поскольку папа поддерживал идеи Герберта Спенсера, а тот, в свою очередь, придерживался непопулярного для своего времени мнения, что детям полезно сладкое. Помню, как поднесла ложку с сиропом к своей тарелке, закрыла глаза и сказала: «Если он перестанет капать к тому времени, как я открою глаза, Ричард Куин поправится». После еды я сразу пошла наверх, чтобы его проведать, и столкнулась на площадке с папой. Мы постучали в дверь мансарды, и нам открыла мама. Она смотрела на нас немигающим взглядом – как всегда, когда очень волновалась. Папа встал в изголовье кровати, я встала в изножье, а мама – между нами, прижимая к себе пузырек с лекарством, словно талисман. Не было никаких сомнений, что Ричарду Куину очень плохо. Он выглядел так, будто тонет под волной боли, которая сбила его с ног, и скоро нас разделит целое море боли, и он не сможет до нас докричаться. Но он повернул голову сначала к папе, а потом ко мне и улыбнулся с таким приятием, что, казалось, это мы тонули, а он был в безопасности и спас нас. Но ему не хватало сил, чтобы долго улыбаться, он обмяк, и его унесло от нас.
– Если бы мы только знали, что с ним, – сказала мама.
– Это же не заразно? – пробормотал папа.
– Врач говорит, что нет никаких симптомов заразы, это не скарлатина и не корь, да и остальные здоровы, – ответила она. – Нет, это что-то странное.
Папа промолчал и очень нежно посмотрел на Ричарда Куина, которого любил больше всех, и никто не считал это несправедливым, ведь братик был безусловно лучшим из нас. Очевидно, папины мысли устремились к опасностям его собственного детства, потому что спустя какое-то время он спросил:
– Вы ели ядовитые ягоды в саду?
– Там нет ядовитых ягод, – ответила я.
– Да, конечно, – вздохнул папа после недолгого размышления. – Те ягоды здесь не растут. Они были дома, в Ирландии. Возле лодочного сарая. Однажды мы с другим Ричардом Куином очень сильно ими отравились, и Барри, кажется, тоже. Но это случилось там. Не здесь. Ричард Куин, почему ты смеешься? Дерзкий мальчишка, почему ты смеешься над своим папой?
– Смешной папа, – ответил Ричард Куин, хватая ртом воздух, – ты читаешь так много книг и пишешь так много статей, но не знаешь, что сейчас зима и все ягоды засохли. – Как только эти слова слетели с его губ, он уснул.
