– Да, – сказал Феврие. – Холод равнодушия. Холод недоверия. Холод презрения. Мы на это плюем, а вот они – «замерзают».
Я удивленно посмотрел на командира. А он, выходит, верил! Верил всем этим сказкам про «пси-тепло»! И похоже, с самого начала…
– Ладно. – Феврие махнул мне рукой, чтобы я поднимался. – На сегодня хватит. Сейчас я его верну.
Я быстро забрался наверх и подошел к экрану. Сейчас Феврие прикажет младшему пилоту прервать ремонт и вернуться на корабль. Жаль этого желторотого, мог так себя показать… Но что же он думал, глядя, как мы уходим вместе с Ксерксом? Хотя понятно, что он думал: ему-де влетело за невинный эксперимент со скафандром, а сам Феврие спокойно ставит опыты по удалению темирянина от источника воображаемой «пси-помощи». Несправедливо и неосторожно!
И тут я увидел, что вездеход уже двигается по краю поля. Сперва медленно, потом рывками, пробуя переключение с одной скорости на другую. Один круг, другой…
– Командир! – крикнул я. – А вундеркинд-то справился!
Феврие сухо кивнул.
Вездеход осторожной черепашкой вполз в узкое устье просеки, и мы все, успокоенные, занялись своими делами. Минут через двадцать мы услышали лязг, доносившийся извне, – это вездеход забирался в клеть грузоподъемника. Я включил звуковой канал фона, чтобы поздравить Грога с удачей, и в тот же миг в рубку ворвался срывающийся, неузнаваемо исказившийся голос:
– …смей «замерзать»! Не смей! Встань, тебе говорят!
И это был голос Грога.
Феврие, уже снявший скафандр, метнулся к выходному люку, потом обратно – к пульту, но голос умолк, доносилось только свистящее прерывистое дыхание. Внезапно фон выбросил целый веер звуков: что-то скрежетало, лязгало и хрустело, словно выдиралось из металлической пасти; в тот же миг мы увидели – на экране слежения и в иллюминаторы одновременно, – как вездеход вывалился обратно из камеры подъемника и ринулся прочь от корабля.
– Стой! – не своим голосом закричал Феврие. – Приказываю остановиться!
Связь работала – из сетчатой плошки явственно доносилось дыхание Грога и натужный рев моторов.
– Остановить вездеход!
Никакого ответа.
Машина уже исчезла из поля непосредственной видимости, но на экране ее металлический корпус обрисовывался совершенно отчетливо, и мы видели, что вездеход мотает из стороны в сторону, – Грога не слушались руки.
Где-то на полпути двигатели сорвались на визг – и умолкли. Пятно на экране дернулось и застыло на месте.
– Врезался, сукин сын, – проговорил Реджи. Мы и сами видели, что он врезался. – Жги! – крикнул Скотт в микрофон. – Жги плазмой, кретин!
Вероятно, Грог нас просто не слышал. Связь работала, но он был не в состоянии что-либо воспринимать. Да и жечь заросли десинтором было бессмысленно – двигатель уже заглох.
Грог это понял, потому что от контура вездехода на экране отделилось маленькое пятнышко и медленно двинулось дальше. Медленно – это значило, что Грог несет на руках что-то тяжелое.
Мы, не сговариваясь, бросились к люку. Никто не надел скафандра – было некогда. Это было невиданным нарушением всех правил, равно как и то, что мы покидали корабль, не оставляя в нем никого. Выводить запасной вездеход из грузового трюма «Молинеля» было бессмысленно – на это ушел бы час.
Мы бежали так. Бежали с той предельной скоростью, на какую был способен хорошо тренированный человек в этом разреженном воздухе, – то есть едва передвигались. Мимо вездехода, запутавшегося в зеленой чаще, мы проскочили не глядя. Мы должны были догнать Грога, но так и не догнали его.
Он-то шел в скафандре.
Когда наконец просека осталась позади и мы выбрались на поле, Грог уже вошел в пещеру. И внес то, что он держал на руках. Теперь мы не бежали. Мы тащились из последних сил, заглатывая воздух, в котором, как мне казалось, не было ни атома кислорода. Я покосился на Реджи – он был просто синий. Феврие шел впереди, и его лица я видеть не мог. Ветер в спину – вот что нас спасло.
Мы добрались. И последнее, что я успел подумать: хорошо, что Грог был в скафандре. А то бы ему не дойти от вездехода до пещеры, да еще со своей ношей.
Хотя что толку, что он дошел?
На самом пороге у меня перехватило дыхание, и в пещеру я вполз последним. Все стояли – семья Икси, Феврие, Скотт и этот тип – Гроннингсаетер. Стояли неподвижно, и такая мучительная тишина царила в пещере, что я просто не мог, не смел двинуться дальше порога.
А потом мои глаза привыкли к чуть мерцающему свету фосфорических камней, и я понял, что стоят все они над телом Икси, а он лежит в своем пестром арлекиньем наряде, словно ярмарочный плясун, сорвавшийся с каната.
Феврие очнулся первый. Я с ужасом подумал, что вот сейчас он станет что-то говорить, объяснять, – но он просто круто повернулся, подошел к двери и остановился, чуть подавшись в сторону, словно пропуская кого-то мимо себя. Он даже не взглянул на Грога, но тот понял и медленно прошел между мной и Феврие, покидая пещеру. Мы вышли следом.
Грог шел к кораблю, шел быстро – он-то был в скафандре. Мы снова не смогли его догнать, и, когда мы поднялись на борт, он уже был в своей каюте.
