Феврие прямо прошел к пульту и врубил прогрев стартовых двигателей. По авральному расписанию я должен был проверять герметизацию шлюзов, но у меня в голове не укладывалось, что мы вот так и улетим, не попытавшись воспользоваться всемогуществом земной медицины и техники.
Командир вопросительно глянул на меня.
– А если квантовый реаниматор?.. – пробормотал я.
Феврие покачал головой:
– Поздно. Прошло больше сорока минут. И потом, мы даже представления не имеем об их анатомии…
– Да, – подал голос Реджи, – сорок минут – это слишком поздно. Уж можете мне поверить. Я был на Нии-Наа, когда там разыскивали группу Абакумовой. Все «перемерзли». Никого не удалось отходить.
– И все-таки «замерзание» – это только аналогия, – устало возразил Феврие. – Здесь что-то пострашнее. Организм выключается, разом и бесповоротно, и главное – без всяких видимых причин…
Никогда это не будет для нас видимой причиной.
Худо, конечно, когда возле тебя нет друзей, нет близких, которые постоянно думали бы о тебе, думали заботливо и главное – бесконечно доброжелательно. От этого может стать тоскливо и неуютно, но умереть от этого – уже выше человеческого понимания. Мы знали, как свято верят в это темиряне, мы сами начинали понемногу верить в это, но вот на наших глазах от этого умер Икси – и наш разум не мог с этим примириться.
Малыш «замерз» еще до того, как вездеход подошел к кораблю. Он «замерз» сразу же, как остался один на один с этим сукиным сыном, у которого за душой не было ничего, кроме холодного любопытства.
– Старт! – сказал командир.
Около двух часов мы шли на планетарных двигателях, удаляясь от Земли Темира Кузюмова. Потом заработали генераторы космической тяги, и киберштурман качнул корабль, направляя курс на Землю. Командир сидел, не поднимая головы, – он ждал связи с караваном встречных кораблей, уже подходивших к системе Темиры. Он махнул нам рукой, и мы бесшумно разошлись по своим каютам. Спать? Посмотрел бы я на того, кто смог бы заснуть после всего, что произошло этим вечером.
Глупо, конечно, было винить во всем одного Грога. Но в эту ночь мы иначе не могли. Надо думать, что ему самому было хуже, чем всем нам, вместе взятым, но мы его не жалели. Мы кляли его самого, и тот день, когда он получил назначение на «Молинель», и тот час, когда он ступил на Темиру.
А ведь Грогу действительно было несладко в ту ночь. Через пару недель корабль должен был приземлиться, и тогда – тогда его ждало нечто пострашнее, чем наше презрение и наша ненависть. С «Молинеля» в конце концов он просто ушел бы. Может быть, уволился бы из космического флота.
Но он все равно бы остался младшим пилотом Гроннингсаетером, которому надлежит явиться на Ланку и перед Советом по разбору чрезвычайных поступков объявить себя убийцей. Десятки людей будут защищать его от собственной совести, никто не станет обвинять его – этого уже давным-давно не делают; все будут искать ему оправдания, но – вдруг не найдут?
И тогда ему останется всю свою жизнь пронести на душе древний как мир ужас убийства. Может быть, убийство это было нечаянным: юркий, как белочка, Икси мог незаметно проскользнуть в просторную кабину вездехода и спрятаться там, чтобы повторить опыт, который каждый день проделывал его отец. Грог действительно мог не заметить мальчика, но разве невольное убийство не несет такую же смерть, как и умышленное?
В шесть утра мы потянулись в рубку – я, а вскоре и Реджи. Феврие оттуда не выходил. Связи с Землей еще не было – плотный листок с донесением о случившемся лежал на пульте дальнего фона. Он оглядел нас.
– Сейчас я буду докладывать, – сказал командир. – Я хотел бы, чтобы при этом присутствовали все.
Заставить Грога присутствовать при этом сообщении было, конечно, жестокостью, но у меня не появилось никакого отзвука, кроме: ну и поделом ему, сукину сыну.
Феврие щелкнул тумблером короткого фона:
– Гроннингсаетер, в рубку!
Привычного «слушаюсь!» не последовало.
По фону обычно хорошо слышны все звуки внутри каюты, и мы ждали скрипа койки и хлопка раздвижной переборки.
У Грога стояла тишина.
Феврие повторил приказ. И снова безрезультатно. Он вопросительно глянул на Скотта, и тот вышел из рубки. Мы слышали по фону, как раздвинулась переборка, слышали шаги Реджи по каюте, потом наступила тишина, из которой наконец возник голос Скотта:
– Идите сюда, капитан. Он «замерз».
Я тоже видел «замерзших» – правда, не на астероиде Нии-Наа, а на двадцать шестом аварийном буе. Я знал, что это такое. Мы остановились над койкой Гроннингсаетера, и потребовалось немного времени, чтобы понять, что нам тут делать нечего. Все было кончено несколько часов назад. Он лежал лицом вверх, такой спокойный, как человек, сбросивший с себя какую-то тяжесть. И мы знали, что не найдем никаких видимых причин, которые объяснили бы, почему жизнь его остановилась.
– Человек не может жить, если все вокруг думают о нем плохо, – тихо проговорил Феврие, и никто из нас не посмел возразить, что это правило справедливо только для жителей Темиры.
